раза телеграф — «стоп» и «назад». Щитов прокричал:
— Буй, две тысячи восемьсот метров!
И тяжелая бомба рухнула с левого борта.
— Ура, повезло! — поздравил изобретателя Щитов, зайдя несколько минут спустя в рубку.
— Ну, не очень,— устало отозвался Ганешин,— четыре часа крутились... Времени осталось мало, но нужно ждать. Я тут на диване поваляюсь, пока самолет...
В дверях появился помощник:
— Американцы спрашивают: может быть, им начать попытки зацепить батисферу сейчас же?
Щитов посмотрел на Ганешина. Тот, не открывая глаз, ответил:
— Конечно. В таком положении нельзя пренебрегать ни одним шансом.
«Аметист» уступил свое место у буя американскому судну. Отойдя на несколько кабельтовых, он плавно покачивался, будто отдыхая. И в самом деле, уставшие моряки разошлись по каютам, оба командира устроились в рубке. Только вахтенные смотрели в сторону американского судна. Там слышался лязг лебедок, свист пара и скрежет тросов: американцы снова действовали, зараженные удачей советских моряков.
Ганешин и Щитов проснулись одновременно от шума самолетов.
— Нет, не наш,— определил Щитов.
Светало. Сырость и холод забирались под одежду, подбодряя невыспавшегося капитана. С мостика море казалось необычайно оживленным: у бортов «Риковери» ныряли, качаясь, два самолета, а немного поодаль стояли два военных судна — длинный серый высоконосый крейсер и приземистый сторожевой корабль.
— Население увеличивается,— усмехнулся Ганешин.— Сейчас должны быть и паши. Проедусь-ка я к американцам, посмотрю, что и как...
На этот раз еще при подходе шлюпки с борта «Риковери» раздались приветственные крики. Однако лица встретивших Ганешина людей были серы и невеселы. В течение трех часов работы захватить батисферу так и не удалось, не удалось даже ни разу зацепить ее тросом. Для спасения находившихся в глубине океана осталось семь часов.
— Судно с тралом-индикатором еще не пришло,— говорил капитан Пенланд Ганешину,— но оно сейчас уже менее нужно после вашего замечательного вмешательства. Как захватить батисферу на этой проклятой, немыслимой глубине? Тросы, должно быть, отклоняются... возможно, какое-нибудь течение в глубоких слоях воды. Буек ведь тоже не дает точного места...
— Может отклоняться,— поддержал Ганешин, покосившись на приближавшуюся к нему жену Милльса.
Он повернулся к молодой женщине, приложив руку к фуражке. Глаза американки под страдальчески сдвинутыми бровями встретили его взгляд с такой надеждой, что Ганешин нахмурился.
— Мы работали все это время...— Слезы и боль зву~ чали в словах молодой женщины.— Но ужасная глубина сильнее нас. Теперь я надеюсь только на ваше вмешательство...— Она тяжело перевела дыхание.— Когда же вы ждете ваш самолет?
Ганешин поднял руку, чтобы взглянуть на часы, и вдруг громко и весело сказал:
— Самолет? Он здесь!
Все подняли вверх головы. Самолет, вначале неслышный за грохотом работающей лебедки, снижался, потрясая небо и море ревом моторов. «Пикирует для скорости»,— сообразил Ганешин.
Узкая машина, несшая высокие крылья, взбила водяную пыль, повернулась и вскоре, смирная и безмолвная, покачивалась возле «Аметиста». Утренний туман, словно испуганный самолетом, расходился. Высоко вознесся голубой небосвод. Солнце заиграло на тяжелых, маслянистых волнах, осветило белоснежный корпус «Аметиста», засверкало сотнями огоньков на медных, ослепительно надраенных частях. Ганешин перевел взгляд с самолета на «Аметист» и, улыбаясь, сказал американцам:
— Сейчас мы увидим батисферу.
Женщина, подавив восклицание, сделала шаг к Гане-шину. Тот, угадывая ее мысли, добавил:
— Если хотите, я с большим удовольствием... Сейчас поедем.
Ганешин попросил капитана Пенланда подождать установки телевизора, а после нахождения батисферы немедленно сближаться с советским кораблем и действовать по его сигналам.
В это время на «Аметисте» механик, размахивая ключом, держал речь к машинистам и монтерам.
— От скорости установки привезенной машины,— говорил он,— зависит спасение людей, у которых на шесть часов воздуха. И еще: если мы их спасем — это будет чудо, сделанное руками советских моряков.
— Еще бы не чудо! Я водолазом работал, понимаю, что значит с трех километров такую козявку достать,— ответил один из машинистов,— Справимся, я так думаю...
Капитан Щитов не удивился появлению гостьи. Ее пригласили в рубку, и Щитов немедленно прикомандировал к ней мичмана, владевшего английским языком. Жена инженера Милльса рассеянно слушала его объяснения и часто поглядывала в окно рубки, откуда можно было видеть
кипевшую на палубе работу: там свинчивали какие-то станины, тащили провода, выгружали из самолета ящики.
На минуту в рубку заглянул Ганешин. Молодая женщина сейчас же бросилась ему навстречу:
— О, простите меня, но ваш прибор, кажется, очень сложен. Его могут не успеть собрать, ведь...— И она молча показала на большие часы, ввинченные в переборку.
— Есть шесть с половиной часов в нашем распоряжении,— ответил Ганешин,— Прибор действительно сложен, но наши моряки, если захотят, сделают эту — не скрою — невероятно трудную работу. А они хотят... Верьте нашим морякам, миссис Милльс, вы можете им довериться.
Для молодой женщины снова потянулось мучительное ожидание. Если бы она могла помочь в приготовлении этого таинственного аппарата... Страшный рев оглушил ее. Для натянутых нервов молодой женщины это было слишком.
— Боже мой, что это такое? — В изнеможении она прислонилась к переборке.
— Гудок. Он у нас в самом деле очень силен,— деловито пояснил мичман,— Это «Аметист» дает сигнал, что аппарат готов и поиски начинаются.
Мичман не ошибся. Сейчас же явился Щитов и пригласил жену Милльса вниз. Телевизор был временно установлен в темной лаборатории. Глубоководная часть аппарата раскачивалась на вынесенной за борт стреле, огромная катушка троса и кабеля была вставлена в лебедку. Корабль медленно шел к буйку, обозначавшему место батисферы.
— Опускать? — обратился Щитов к показавшемуся на палубе Ганешину.
— Пожалуй, пора.
— А ты не боишься?
— Чего?
— Ну, мало ли чего... Аппарат только что собран, наскоро установлен — вдруг откажет! Я и то волнуюсь...
— Нет, много раз испробован, испытан. Спускай смело, побыстрее...
Телевизор быстро скрылся в волнах, а кабель сбегал еще долго через счетчик катушки, пока чудесный «глаз» не достиг наконец нужной глубины. Трос присоединили к амортизатору, смягчавшему качку судна, и в тот же момент в темноте лаборатории Ганешин включил ток. Жена Милльса, вне себя от волнения, смотрела на овальную пластинку экрана, которая вдруг из черной превратилась в прозрачную, пронизанную голубоватым сиянием. Ганешин бросал непонятные американке отрывистые слова Щитову, от него команда передавалась на палубу, к лебедке.
