— Зачем, — спрашиваю я, холодея.
— Мы собираем образцы тканей для сохранения, — объясняет архивист. — Мы сами хотим этим управлять. Ты ведь знал об этом.
— Я думал, мы возьмем образцы обычным путем, — говорю я. — Ватными тампонами, а не иглами. Вам ведь нужно совсем немного ткани.
— Этот способ лучше, — отвечает архивист.
— Вы не крадете у нас, в отличие от Общества, — обращается ко мне одна из женщин, ее голос тих и спокоен. — Вы берете нашу кровь и возвращаете обратно, — она вытягивает свою руку. — Я готова.
Архивист передает мне кейс. Открыв его, я вижу стерильные пробирки и упакованные в пластик шприцы. — Начинай, — говорит он мне. — Уговор есть уговор. Когда ты закончишь, таблетки будут у тебя. Больше тебе ничего не нужно знать.
Он прав. Я даже не стараюсь понять сложную систему сделок и комиссий. И уж конечно я не хочу знать, какую цену заплатили эти люди, чтобы оказаться здесь. Одобрена ли эта сделка другими архивистами, или этот человек ведет торговлю за их спинами?
Во что я ввязался? Ведь я даже не подозревал, что черный рынок крови будет платой за синие таблетки.
— Вы рискуете быть пойманными, — говорю я.
— Нет. Все будет нормально.
— Пожалуйста, — просит женщина. — Мне нужно возвращаться домой.
Я надеваю перчатки и готовлю шприц. Все это время она стоит с закрытыми глазами. Я ввожу иглу в вену у сгиба локтя. Женщина испуганно вскрикивает. — Я почти закончил, — успокаиваю ее. — Потерпите. — Я вытягиваю шприц и разглядываю. Ее кровь темная.
— Спасибо, — говорит женщина. Архивист протягивает ей кусочек ваты, которой она зажимает внутреннюю сторону руки.
Как только я заканчиваю свою работу, архивист дает мне синие таблетки. А затем обращается к людям: — Через неделю приходите снова, и приводите своих детей. Вы ведь хотите быть уверены, что их образцы тоже сохранятся?
— Я не приду через неделю, — сообщаю я архивисту.
— Почему нет? — спрашивает он. — Ты оказываешь им услугу.
— Нет. Наука еще не дошла до того, чтобы возвращать людей к жизни.
Если бы было по-другому, размышляю я, уверен, люди уже использовали бы такую возможность. Например, Патрик и Аида Маркхем. Если бы существовал способ вернуть их сына, они бы им воспользовались.
Уже дома, при помощи небольшого скальпеля, украденного из медцентра, я совершаю уникальную для меня операцию: очень аккуратно разрезаю таблетки, скручиваю кусочки бумаги и заталкиваю их внутрь. Затем держу упаковку над сжигателем мусора, чтобы снова склеить таблетки.
Это занятие занимает у меня почти всю ночь, а утром я подскакиваю от криков, потому что офицеры увозят Кая. И совсем скоро после этого уезжает Кассия, и, благодаря мне, у нее есть при себе запас синих таблеток.
***
Я возвращаюсь в свое крыло проверить пациентов. — Есть какие-нибудь необычные реакции на лекарство? — спрашиваю я.
Медсестра качает головой. — Нет. У пятерых реакция благоприятная. А остальные, включая больного с сыпью, пока без изменений. Конечно, прошло совсем мало времени. — Ей нет нужды разъяснять то, что мы оба и так знаем: обычно к этому времени уже появляется хоть какая-то реакция. Так что дела плохи.
— У кого-нибудь еще появилась сыпь?
— Мы не осматривали их со времени прибытия, — отвечает она. — Прошло меньше получаса.
— Давайте сделаем это сейчас, — предлагаю я.
Мы осторожно переворачиваем одного пациента. Ничего. Другого — ничего.
Но у третьей пациентки сыпь выскочила по всему телу. Пятна еще не такие красные, как у первого больного, но эта реакция, безусловно, нетипична.
— Вызовите вирусолога, — окликаю я одного врача. Мы аккуратно переворачиваем женщину, и у меня перехватывает дыхание. Из ее рта и ноздрей сочится кровь.
— У нас пациент с другими симптомами, — сообщаю через порт главному врачу. Прежде чем он успевает сказать что-то в ответ, из моего мини-порта раздается еще один голос, вирусолога. — Кэрроу?
— Да?
— Я исследовал геном вируса, взятый у пациента с периферийной сыпью. В белковой оболочке гена выявился дополнительный экземпляр нейронных включений. Вы понимаете, о чем я говорю?
Я понимаю.
Мутация находится прямо у нас в руках.
Глава 15. Кассия
Вечерние сумерки окрашивают белые стены в золото. Небо холодное и синее, за исключением того места, где солнце садится за горизонт. Именно в это время, каждый день, мы собираемся вместе. Один человек расскажет двум, два скажут четырем, это увеличивается в геометрической прогрессии, и в течение нескольких недель мы имеем то, что я называю нашим собственным прорывом.
Я не знаю, кто первым начал называть это место Галереей, но название прижилось. Я рада, что люди проявляют интерес даже к такой мелочи, как название нашего места. Больше всего мне нравится тот момент, когда я слышу шепот тех, кто здесь впервые. Они стоят перед стеной со слезами на глазах, и прикрывают рты ладонями. Хотя я могу ошибаться, но думаю, что многие из них чувствуют себя так же, как и я, всякий раз, когда прихожу сюда.
Я не одинока.
Если у меня есть запас времени, то я остаюсь здесь и учу любого желающего, как надо писать. В первый раз они увидели, как я что-то написала, и начали повторять за мной, сначала неуклюже, потом все более уверенно.
Я учу их писать печатными буквами, а не прописными, как научил меня Кай. Печатные буквы легче, потому что знаки стоят отдельно, и линии четкие. А вот соединять их вместе — писать без остановок, непрерывным движением, — это самое трудное для изучения, это так непривычно для наших рук.
Время от времени я пишу прописью, поэтому не теряю чувство связи с тем, что записываю, и, что более важно, с Каем.
Когда я пишу, не отрывая прутика от земли или карандаша от бумаги, то вспоминаю Хантера и его людей, как они рисовали голубые линии на своей коже, а затем на коже соседа.
— Так сложнее, — произносит мужчина, наблюдая, как я пишу прописью. — Но обычным способом тоже не плохо.
— Да, — соглашаюсь я.
— Так почему же мы не делали этого все время? — спрашивает он.
— Я думаю, что некоторые люди делают, — говорю я, и он кивает.
Нам следует быть осторожнее. Среди нас еще остаются приверженцы Общества, которые жаждут воевать и разрушать, и они могут быть опасны.
Восстание не запрещает нам собираться вместе, как сейчас, но Лоцман просил сосредоточить все внимание на нашей работе и борьбе с чумой. Он говорит нам, что спасение людей важнее всего, и я верю, что это правда, но думаю, что мы также спасаем себя здесь, в Галерее. Столько людей долгое время ждали, чтобы создать что-то, или были вынуждены скрывать то, что они уже сделали.
