Каменными эти деревья называли потому, что они были очень тяжелы в обработке — с одинаковым трудом поддавались и топору дровосека, и рубанку столяра, и резцу краснодеревщика, а еще не боялись огня. Зато, даже будучи срубленными пять, а то и десять лет назад, мощные бревна продолжали истекать смолой, прозрачной, словно слюда и золотистой, будто мед.
Смола, застывая, обволакивала стены жилища, делая их прочнее камня, заставляя переливаться в лучах солнца всеми оттенками золотого и проявляя затейливый переплетающийся рисунок черной, будто деготь, древесины.
Из морогуна строили только храмы и ими же их обсаживали, заключая в кольцо. Могучие исполины отсекали шум улиц, приглушали все посторонние звуки, а длинные, с мужскую ладонь иглы, рассеивали вокруг терпкое благоухание.
Святое место.
Дэйн его терпеть не мог.
И запах этот тоже.
Но делать нечего. Мужчина поднялся по ступенькам, толкнул дверь и оказался в прохладе святилища, напоенной все тем же ароматом смолы и хвои — острым, пряным, дурманящим.
Здесь повсюду растекался мерцающий золотистый свет. Десятки свечей горели на высоких постаментах. А у подножия Чаши Откровений, преклонив колени, стоял человек, которого дэйн без труда узнал бы даже со спины в кромешной тьме.
— Ты быстро вернулся, — тихо отметил Шахнал, не оборачиваясь.
Его руки благоговейно лежали на изогнутых боках Чаши, и жрец неслышно молился, вопрошая небеса о чем–то, ведомом только ему. Наконец, молитва закончилась, и мужчина поднялся на ноги, поворачиваясь к собеседнику.
— Отец, — почтительно склонил голову тот.
Дэйн часто бывал в храме, но всякий раз от души удивлялся тому, как искренне и ревностно жрецы исполняли свой долг, с каким упоением и страстью отдавались они молитве и с каким безграничным терпением держали пост. Поэтому при всем неприятии к этим людям, палач магов все же понимал, за что они наделены способностью слышать небожителей.
— Воля Маркуса…
— …не была исполнена, — закончил за жреца несостоявшийся убийца магов и коротко пересказал произошедшее. — Мы нашли пятерых дэйнов в магической клетке. Она была сделана небрежно, и они могли бы освободиться, окажись в сознании. Но их чем–то опоили. Это выглядело… как издевка.
— Возможно, это и было издевкой, — задумчиво проговорил жрец. — Маркус разгневался. Он не отвечает мне более, не подает знаков, не озаряет знамениями. И я не знаю, почему.
— Тишина?
— Уже неделю, — Шахнал поник головой. — Мне это не нравится.
Несмотря на серьезность ситуации, дэйн усмехнулся:
— Может, ты все же не устоял и съел ложку Василисиного рагу, отец?
Жрец не ответил, лишь усмехнулся. Что бы ни говорил про него этот выскочка, он не нарушал запретов и был чист перед богами, и это лишь усиливало общее недоумение. А тут еще впервые за века существования Клеток, магов и дэйнов, кто–то открыто вступил в противостояние с богами! И этот кто–то оставался невидимым и непознанным для служителя храма.
— Ступай к видии, — отвернувшись от дэйна, приказал жрец. — Пусть посмотрит…
Посмотрит…
…На следующее утро дэйн зашел в харчевню, тяжело опустился на скамью и устало потер ладонями лицо. Посмотрит… посмотрела. Видия смотрела долго, и к тому времени, когда увидела хоть что–то, за окном уже занимался рассвет. Вот только увиденного она не раскрыла, а полыхнула таким жгучим огнем всевидящих глаз, что дэйн даже отпрянул.
— Я не буду помогать детоубийцам, — прошипела девушка. — Как ты посмел явиться?!
О боги! Да что же творится–то вокруг? Все как с цепи сорвались, перестали подчиняться, перестали слушать, перестали понимать! Если бы дэйн мог, то давно впал бы в глухую ярость, но, лишенный этой, иногда, несомненно, полезной возможности, лишь устало удивлялся происходящему.
Ну и какой толк ему от того, что распоясавшаяся видия теперь сидит под замком? Сведения из нее можно вытянуть лишь под пытками, да вот незадача — пытать провидиц нельзя. Дэйны приносили клятву защищать их, и никогда, ни при каких обстоятельствах не причинять вред. Тупик.
Что ни говори, а это диковинное повеление богов про кольца и последний шанс… Мужчина вскинул голову. Кольцо. Он не видел его у Грехобора. Не проверил, даже не вспомнил, отвлекшись на вздорную стряпуху! Он, воин богов, просто забыл про это! Обведя взглядом трапезную и увидев мага, одиноко сидящего в углу, дэйн направился к нему. О, как он надеялся, что Грехобор не брал венчальное украшение!
— Кольцо, — он, не здороваясь, сел на скамью напротив того, кто когда–то, очень давно, был его братом.
Василиса и дары судьбы
Ее рок — постоянно ошибаться в людях! Да что ж за несправедливость такая! Только понравится человек, только проникнешься к нему симпатией и — на тебе — у него уже приготовлена для тебя омерзительная гадость самого противного свойства!
Вчерашняя выходка Дэйна в очередной раз доказала, что Васька совершенно не разбирается в окружающих. Вот ни капельки. Эдак окажется, что жрец, с которым иногда говорит дэйн, и который так ее раздражает, на деле — добрейшей души человек, подбирает бездомных котят и выращивает орхидеи!
Р–р–р! Вчера она вернулась на кухню, кипя, словно скороварка. Очень хотелось найти у себя такую же форсунку для сброса пара и нажать на нее, оглашая округу яростным шипеньем и чувствуя, как давление ярости в мозгу стремительно спадает.
Но волшебной форсунки у Васьки не было, поэтому она кипела и, чтобы хоть как–то выплеснуть злость, взялась наводить порядок. Свирепо гремела горшками и сковородками, шлепала мокрой тряпкой по всем поверхностям, драила пол с таким остервенением, словно хотела соскоблить верхний слой дерева с половиц. Ну и, конечно, за всем этим бурным припадком трудового энтузиазма, забыла про тушащийся на плите кэлахай и спалила его так, что одна сторона обуглилась до черноты. Твою ж мать! Ну как так можно?
А все потому, что дэйн ей нравился, более того… о–о–очень нравился. Он был такой мрачный, такой немногословный, такой загадочный, но при этом совершенно по–детски любил сладкое. Казался душкой… а оказался с душком.
— Тьфу. Мужики. Одна морока от вас, — бурчала Васька, выскабливая в ведро сгоревший кэлахай.
И тут дернули нечистыя заглянуть на кухню Багоя… Мало того заглянуть, так еще и недовольно проворчать что–то о том, что они тут готовят для людей, а не для помойки.
Зря он это. Потому что следом за кэлахаем в мусор полетела сковорода, а Василиса, вооруженная грязной деревянной лопаткой прыгнула к корчмарю и зашипела, помахивая в такт словам своим, несомненно, грозным оружием:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
