Ричард и Элинор приблизились к королевской чете. Элинор Провансальская при взгляде на пурпурное платье золовки поджала губы и отвернулась.
— Элинор… — проговорил Генрих.
Обе юные красавицы одновременно обратили к нему свои прелестные лица.
— Что? — произнесли два нежных голоса.
Королева окатила Элинор Маршал ледяным взором и сказала супругу:
— Мне не нравится, что нас с твоей сестрой зовут одинаково. И я решила, что имя Элинор должно принадлежать мне, королеве! А вас, дорогая, — надменно проговорила она, скосив глаза в сторону золовки, — пусть называют как-нибудь иначе. Например, Мэггот. Кажется, так кличут вас братья и сестры?
Ричард был неприятно удивлен словами юной королевы, а еще того более — тоном, каким они были произнесены. Он хотел было прийти на помощь сестре, поставить на место эту нищую провансальскую выскочку, но, взглянув на лицо Элинор, улыбнулся, вспомнив, что та никогда не оставляла нанесенных ей обид без ответа. Мэггот умела постоять за себя.
Элинор Маршал выпрямилась во весь свой рост — не более пяти футов — и величественно произнесла:
— К вашему сведению, я — графиня Пембрук, и вы можете называть меня именно так! Мне никогда не нравилось имя Элинор. Я имею все основания полагать, что оно проклято и приносит несчастья. Поэтому я охотно предоставляю его в ваше единоличное владение! — С этими словами она подхватила все еще улыбающегося Ричарда под руку и увлекла его прочь.
— Теперь вам и вправду больше не из-за чего соперничать, — шепнул Ричард на ухо сестре. Он едва сдержался, чтобы не расхохотаться.
— Ох уж эти проклятые иностранцы! Они стоят у меня поперек горла! — пожаловалась Элинор. — Нам ведь придется терпеть их еще целый месяц, до самого окончания торжеств! Скорей бы Генрих отправил их восвояси!
Но Генрих вовсе и не думал отправлять восвояси своих новообретенных родственников, пришедшихся ему по сердцу. Напротив, день ото дня их становилось все больше при английском дворе. Чувствуя поживу, они тучей налетели на островное королевство, словно стая диких гусей на заросший сочным клевером луг. Генрих с благоговением прислушивался к речам Уильяма Валенсийского, восхищаясь каждым его словом, он пожаловал Питера Савойского титулом графа Ричмонда и передал ему во владения обширные земельные угодья. Он одарил богатым поместьем Амадеуса, который не замедлил превратить королевский дар в звонкую монету.
Все провансальцы, томно закатывая глаза, жаловались на нестерпимую тоску по своей солнечной родине, однако не трогались с места. У короля, расточавшего щедроты родственникам жены, не осталось ни времени, ни внимания, ни добрых слов для своих английских подданных, исправно плативших налоги в казну.
Неудивительно, что народ Англии воспылал ненавистью к провансальцам, в столь короткие сроки прибравшим к рукам баснословные богатства и заслужившим расположение короля. Однако ненависть эта пока еще не распространилась на юную красавицу королеву.
В разговорах с Генрихом Элинор Провансальская то и дело неодобрительно отзывалась о своей золовке.
— Твоя сестра, дорогой, — сказала она ему однажды, — чуть ли не ежедневно меняет украшения. Откуда у нее столько драгоценных уборов?
— Уверяю тебя, моя ненаглядная, эти сокровища подарил ей не я, а ее супруг, граф Пембрук. Маршалы — одна из богатейших семей Англии, едва ли даже не самая богатая в стране!
— Генрих, ведь я, как-никак, королева Англии! Разве допустимо, что твоя сестра кичится передо мной своим богатством, а мне почти нечем украсить себя во время приемов? Прошу, отдай мне часть тех даров, которые мы с тобой получили при выезде из Тауэра от знатных супружеских пар! Я велела бы переплавить эти золотые и серебряные чаши и превратить их в броши, подвески, пояса и серьги, в диадемы, гребни и цепочки!
Генрих смущенно откашлялся:
— Видишь ли, любовь моя, они нужны мне самому! Я рассчитывал продать большую их часть, чтобы покрыть текущие расходы и вооружить армию.
— Ох уж эти мне купцы-толстосумы! Если они достаточно богаты, чтобы покупать наше имущество, почему бы им не пожертвовать своими сбережениями на содержание двора и армии? Когда король бедствует, подданные должны добровольно помогать ему!
Элинор, как правило, без труда удавалось добиваться от короля выполнения своих просьб. Она высказывала их нежным, вкрадчивым голосом по вечерам, перед отходом ко сну. Эта юная, но многоопытная женщина умела найти подход к своему простодушному, беззаветно влюбленному в нее супругу.
— Генрих, не поможешь ли ты мне снять чулки? Я нынче расположена к щедрости, — ворковала она, бросая на него томный взгляд из-под полуопущенных ресниц.
Король начинал стаскивать с ее стройных ног шелковые чулки. Элинор словно ненароком приподнимала подол платья, и взору Генриха открывалось сокровище, таившееся меж ее бедер и обрамленное венчиком кудрявых золотистых волос.
Король тянулся дрожавшей от нетерпения рукой к этому цветку наслаждения, а Элинор проводила обнаженными пальчиками ноги по его гульфику, за которым скрывался отвердевший член.
— Но и ты, дорогой, должен проявить великодушие, — продолжала Элинор. — Ведь я — твоя королева! И не только тела наши, но и мысли, и усилия — все должно быть единым! Ведь ты знаешь, что я тем полнее удовлетворю твои желания, чем милостивее ты отнесешься к моим просьбам!
Не раз случалось, что Красавица в наказание за строптивость отказывала Генриху в своих ласках, как ни пытался он склонить ее к объятиям. Король питал к Элинор столь жгучую, непреодолимую страсть, что эти периоды вынужденного воздержания буквально сводили его с ума. Он был готов жертвовать чем угодно, лишь бы не вызвать гнев Красавицы, не впасть в ее немилость.
— Когда-то существовал обычай отчислять часть налогов, выплачиваемых лондонцами, для нужд королевы. Был создан специальный фонд, который так и назывался — «Деньги ее величества». Этот налог был упразднен много лет назад, но я не вижу причин, почему бы нам не возобновить взимание его с жителей столицы, — предложил однажды Генрих.
Слова его возымели магическое действие, и Элинор, до того в течение нескольких дней дувшаяся на него, немедленно раскрыла супругу свои объятия. Генрих понял, что жена готова воплотить в жизнь его самые смелые эротические фантазии. Пока он ритмично погружал в ее горячее лоно свой неутомимый член, Элинор предавалась мечтам о грядущих денежных поступлениях, которыми она вольна будет распоряжаться, как пожелает. Они с Генрихом найдут предлог, чтобы обложить жителей Лондона этим дополнительным налогом. А если шерифы вздумают воспротивиться королевскому указу, она велит заточить их в темницу. Ведь она — королева Англии, и слово ее должно быть законом для всех жителей страны!
