— В конце концов, чего же вы хотите?
— Вот это животное, присутствующее здесь, оскорбило мой флаг. Капитан, прошу вашего разрешения на поединок.
Немец не произнес ни слова, лишь дико вращал глазами, слыша эти полные достоинства слова. Матрос преобразился, лицо побелело, глаза засверкали.
— Вы сошли с ума, мой мальчик, — с интересом проговорил офицер, быть может, помимо своей воли.
— Да, капитан, я сошел с ума от стыда и отчаяния. Я обесчещен как в собственных глазах, так и в глазах экипажа. Прошу вас, скажите же слово, если вы человек, а не деревяшка…
— Что вы сказали? — капитан, направив револьвер на замершего гамена.
— Простите мою горячность, капитан. Но что остается делать? Голова кругом идет. Однако я говорю то, что говорили бы вы, окажись на моем месте. И наконец, признаюсь, что никогда не осмелюсь посмотреть в глаза доктору Ламперьеру и месье Андре Бреванну, если…
— Андре Бреванну? Вы сказали, Андре Бреванну? — спросил капитан, который, несмотря на видимое хладнокровие, не мог скрыть живое и глубокое чувство.
— Это мой друг. Он зовет меня братом… Нас вместе чуть не съели…— завершил объяснение развеселившийся юноша.
— Кто подтвердит ваши слова?
— Мое слово чести!..
— Прекрасно. Будете драться завтра.
— Капитан, вы знаете месье Андре?.. Ладно, в случае чего передайте ему от меня привет.
Капитан, быть может, не вступавший в разговоры с арестованными ни разу в жизни, нетерпеливым жестом прервал поток слов.
— Схватка состоится на саблях.
— Спасибо. Вы справедливы… однако… ладно, хватит. Я вас понял.
— Ночь проведете под арестом за нарушение дисциплины.
— Завтра же, после третьей вахты… и, посмотрим, кто кого!
— А, яволь, каптэн! — бешено выпалил немец, до того не проронив ни словечка.
— Посмотрим!
— Боцман, уведите арестованных!
— Ты вообразил, — обратился молодой матрос к колоссу, — что разрежешь меня, словно репку. Сомневаюсь. Завтра увидим, как ты умеешь пользоваться «половником». Ты еще не побывал у месье Паса, а я-то уже знаю, как тебя располовинить!
Голос боцмана положил конец хвастовству в гасконском[201] стиле, где, казалось, звучал рокот Гаронны[202].
Вот отчего на следующее утро со звоном скрестились клинки на палубе «Роны», за одну ночь превратившейся в «Джорджа Вашингтона».
Тевтон благодаря сказочной мощи являлся опасным противником. Похоже, он в совершенстве владел искусством сабельного боя, которое давным-давно изучил в прокуренных пивных Гейдельберга[203], ибо до того, как стал матросом, носил маленькую университетскую шапочку.
Юный парижанин отнесся к ситуации трезво. Защита его была не очень хороша, да и удары не всегда точны, однако какая ловкость, какой глазомер, какое хладнокровие!
И вот, когда все полагали, что юноша упадет, обливаясь кровью, с расколотым черепом после страшного удара в голову, он сумел уклониться от сабли противника и быстро отпрыгнуть на расстояние двух метров.
Затем бросился вперед, буквально под ноги колосса, пытаясь нанести удар в живот. Это заставило немца отступить.
Делая прыжки вопреки всем правилам, нанося как колющие, так и режущие удары, прикрываясь фантастическими выпадами, гамен заставлял соперника отступать. И наконец довел противника до изнеможения, как слепень — разъяренного быка.
Из мелких порезов закапала кровь, но это не остановило схватки.
— Дьявол! — прорычал немец, видя, как его закатанный рукав, перехваченный манжетом, стал окрашиваться красными точками.
— Сейчас еще получишь… дорогой, ты у меня еще хлебнешь горя! Ну-ка!.. Побереги животик… так, говоришь, удар называется «бандероль»… вот и пошлю твои кишочки в поднебесье… Прекрасно парируешь… Умеешь… Я тоже. А!.. Минуточку!.. Маленьких обижать нельзя! Вот-вот! Туше!.. Ничего, оцарапался немного… Прекрасно! Вот… Говори не говори, а ты готов… башка тевтонская. Больше не будешь оскорблять французский флаг… Такая возможность уже не представится… Да ты пыхтишь, как тюлень… Трус, и больше никто! Я тебя убью! Знай мое имя — Фрике, настоящий парижанин!
Немец, похоже, был на пределе; лицо заливал обильный пот, мешаясь с кровью, сочившейся из ран; удары потеряли четкость и точность. Этот мастодонт[204], похоже, испытывал невероятную боль, из-за которой не мог владеть своим огромным телом. И если бы не очередная доза алкоголя, он давно бы уже проиграл поединок.
Зато наш храбрый Фрике был полон сил, как в самом начале схватки. Ясные глаза блестели, нос вздернут, губы приподняты, и выглядел гамен как рассерженная кошка.
Весь экипаж затаил дыхание. Воцарилось молчание.
Негритенок побледнел: лицо и губы стали серыми. Он сжал руки и, казалось, окаменел.
Немец же после серии финтов[205] и мулине[206], где он продемонстрировал высокое мастерство, нанес Фрике ужасающий удар головой. Тот распластался на палубе.
И вот, когда клинок немца со зловещим свистом пошел вниз, сверкнув, подобно молнии, тело гамена, казалось, вросло в палубу, и лишь рука поднялась вверх, направляя острие сабли в живот колосса.
Два крика слились воедино. Один — злобный, сдавленный рев; другой — звонкий, проникновенный, щемящий.
По палубному настилу покатились два тела, обагренные кровью.
Тотчас же загремело мощное «ура!» экипажа.
Пока происходили все эти драматические события, капитан «Джорджа Вашингтона» сидел, запершись в каюте.
Ему шел тридцать пятый год. Был он высокого роста, с правильными, решительными чертами лица. Борода, цвета эбенового дерева[207], обрамляла бледное лицо, на нем даже сияющее над морем солнце не оставило загара.
Очертания сжатых губ, приподнимавшихся над округлым подбородком римских императоров, выдавали неукротимую волю. Голубые глаза несколько смягчали решительное выражение лица, по временам граничившее с жестокостью.
Человек этот состоял из сплошных контрастов. Каково же его происхождение? Он великолепно говорил по-французски, и лишь тренированное ухо могло уловить акцент, характерный для креолов[208] штата Луизиана в Америке.
Столь же прекрасно офицер владел и английским. Позднее увидим, что этим его знание языков не ограничивалось: он был непревзойденным полиглотом.
Капитан сидел за столом с бумагами, погруженный в невеселые раздумья. Вся его сущность заключалась в постоянном конфликте с самим собой. Рот скривила горькая усмешка, а взгляд остановился на большом конверте с сургучной печатью, напоминавшей кровавое пятно.
— Удар надо будет нанести уже сегодня… Отчего же призраки прошлого постоянно передо мной? — с собой говорил капитан как человек, постоянно обреченный на одиночество. — Неужели одно преступление обязательно должно следовать за другим… точно к цепи, сковавшей мою жизнь, прибавляются все новые и новые звенья? Увы! Поздно… Похоже, все сговорились попрекать меня моим бесчестьем!.. Все! Даже этот ребенок, которого, быть может, сейчас убивают. Какой урок!.. У него есть знамя! Он любит свое отечество, и такое понятие, как честь, заставляет сильнее биться его сердце! Да, было время, и я был таким; у меня была вера, как у этого юноши, как у того Андре, благородного и симпатичного человека, чей образ жизни столь непохож на мой. Неужели «люди чести» вступили в союз друг с другом, чтобы жестоко презирать мое падение? Что ж, пора положить конец! Пуля в лоб, потеря сознания, треснувший череп… вот и все… Я обязан… перейти в небытие… Смелее! Ну! Черт возьми! Мне ли бояться смерти?!
