Читаем без скачивания Серое небо асфальта - Альберт Родионов

Бис, то есть без… трёх минут обед, в окошко проник крупный угреватый нос и вежливо попросил открыть…

— Сначала, за горючим! — по пути к двери Дима полез в карман за деньгами, но из окошка радостно сообщили, что всё давно уже предусмотрено, ведь сегодня день отчуждения пенсии у государства.

— Ага… — крякнул Дима и откинул щеколду.

Счастливые красные лица в количестве трёх ввалились внутрь и радостно сопели…

— Вот, помирились все сегодня! — Витя обвёл рукой гостей…

— Здравствуйте Дмитрий! — Очкарик и Коклюш совали руку для приветствия, а Коклюш радостно лопотал:

— Сам пришёл, проставил, извинился… человек! несёт ещё с собой лицо! Дай я тебя поцелую! — он полез красным носом к Витиному красному, и они по-мужски чокнулись друг об друга.

— Мужики, у нас всего час, а потом, извините, работа! — Дима указал рукой путь в отгороженный угол… — Проходите, я как раз закусь успел метнуть на стол.

— О-о-о… красиво! — Коклюш потёр руки. — А мы тоже не пустые! — он извлёк из карманов широкого пиджака две бутылки пива и большую пузатую воблу. — С икрой рыбка! — его губы пожевали воображаемый хвост, и рыбина упала на стол.

— Пиво тоже хорошо, но водяра лучше! — Запел Витя, стукая по столу более светлой посудой.

— Пиво без водки — деньги на ветер! — поддержал Очкарик и порылся в своих карманах… Ничего не найдя, он шевельнул бровями и достал руки обратно.

* * *

Маша тихонько подкралась к баррикаде из ящиков и решила подслушать: о чём могут говорить мужики в отсутствии прекрасного пола?..

Её терпения хватило на пару минут, ничего интересного не было сказано, наоборот, всё было настолько скучно, что она расстроилась, вернее, пожалела — то, что от мужчин осталось.

— Почему распиваем в рабочее время? — она выскочила из-за ящиков и весело продолжила… понимая, что при всей приземлённости момента, может налететь на крепкое словцо именно ввиду наступления подобного момента: — И дверь нараспашку! Придут такие же, как вы, сопрут несколько ящиков с бутылками, а я платить буду? — Маша почувствовала прилив раздражения, такой уж наступил момент, когда она вдруг представила последствия мужской дружбы в рабочее время.

Лица, незнакомых ей — Очкарика и Коклюша, застыли в предчувствии окончания праздника, но Маша справилась с собой, да и не входило в её планы отказываться от не частых праздников. С тех пор, как они с Димой стали жить вместе, число друзей и праздников стало входить в норму, уменьшаясь количеством и поводом, если не считать церковных, тем не было конца, и дoлжно бы народу спиться, если следовать поощрению властей и пастырей, чему видимо и требовалось быть.

Но Маша так и не стала одутловатой, пытаясь не пасть новой жертвой праздности, если не такой вот случай… хотя, какой это на хрен случай — на двух алкашей стало больше в её палатке?! "Отважу, когда достанут, — подумала она, — но не сегодня! — Ей хотелось напиться с самого утра, с тех самых пор, как проснулась, накормила Димку, проводила на работу. Напиться просто от счастья! — "Даже, если уйдёт, всё равно благодарна, что был со мной это недолгое время!" — решила она и захотелось всплакнуть… но…

— Ладно, ладно… Сидеть! — прикрикнула Лиза, торопясь успокоить, испугавшихся новичков. — Здесь единственной женщине нальёт кто-нибудь? — Она плюхнулась на диван, рядом с Коклюшем, почувствовав запах давно не мытого тела, и слегка сморщилась носом.

— А как же! — завопил он, схватив бутылку и чуть не расплескав водку, наполнил, вовремя подсунутый Димой, чистый стакан. — Конечно! Позвольте представиться… Врач — педиатр бывшей центральной детской больницы, то есть, простите, перепутал… Бывший врач, а больница здравствует до сих пор. Ура! — он поднял стакан до уровня глаз общества. — Ура! Да здравствует отечественная медицина, самая отечественная в мире!

— Ура! — завопил Виктор, дурачась.

— Ура! — подхватил Очкарик всерьёз.

— Ну что ж, ура, так ура! — Маша, по-мужски, опрокинула содержимое стакана в рот, чем вызвала неподдельное восхищение присутствующих.

Димка только усмехнулся, раньше его это тоже удивляло, не восхищало, а удивляло. Лиза водку не пила вообще, Амалия — мелкими глотками. Но теперь он привык!

— Ура! — он тоже поднял свой стакан и лихо "залил за воротник".

Характерное поскрёбывание в дверь развернуло головы на звук…

— Ты дверь закрыла что ли? — Димка прислушался…

— Конечно! — Маша хмыкнула. — Те чо, работа надоела?

— Ладно, открой! — Дима досадливо поморщился.

— Хо-хо… привет! Пỳстите на огонёк? — голос был не знаком. — А я смотрю… замок на двери не повесился, здравствует, так сказать, ну всё, думаю, гуляют, дай зайду. — Голос вынырнул из-за ящиков в виде крупного мужчины, с лицом, покрытым недельной щетиной, но довольно приятным, и налётом показного пофигизма, а может и не показного, но глазки неуверенно, настороженно бегали… и успокоились, когда поняли, что здесь собрались не сливки общества.

На стол приземлилась ещё одна бутылка водки, что весьма обрадовало Коклюша; остальные стоически перенесли сегодняшнее изобилие, а Маша, казалось, вообще была не в восторге от появления гостя и его бутылки.

— Что же ты меня не представишь друзьям? — он жирным долгим взглядом обласкал женскую фигуру, но показалось мало, и его рука осторожно легла на её плечо.

Маша дёрнулась и сбросила руку.

— Это Вова! Твой предшественник! — она кивнула Димке.

Вова проследил за её взглядом и усмехнулся.

— Так это ты меня подсидел? — его глаза превратились в щели, а рот растянулся ухмылкой.

— Мы познакомились с Димой, когда тобой здесь уже не пахло! — жёстко сказала Маша, махнув рукой, чтоб Дима не встревал.

— А он что, глухонемой? Я задал вопрос ему, как мужику! — Вова даже не посмотрел в её сторону.

Дима почувствовал, что в груди появилось ощущение тошноты, а лицо стало жечь, словно огнём, но он знал, что не покраснел, наоборот, должен был побледнеть, как полотно на морозе, поэтому, подавив накатившую волну гнева, небрежно бросил:

— Тебе один раз сказали, и хватит! что, дважды надо? я думал ты сообразительный! — он шевельнул желваками.

— Послушайте, вы зачем пришли? Мы вас не звали, сидели себе отдыхали, понимаешь, тут на тебе: вдруг, откуда не возьмись, появилось в рот… — Коклюш не успел договорить рифму, как кулак Вовы врезался ему в нос и опрокинул на землю.

— Тебя гнида тоже не спро…

Дима видел, как расплывается лужа под головой Вовы, и ему стало страшно… Он вспомнил чьи-то рассуждения, может даже свои, ранние: что иногда свобода — та же тюрьма!

— Накаркал! — сказал он себе, а может и всем, он не следил, лужа крови парализовала его своим видом…

— Ну ты Очкарик даёшь! — Коклюш поднялся, вытирая окровавленный нос рукавом. — Я ещё не успел приземлиться, как он его бутылкой по чайнику!.. Слышу: хрусть! Плохо, думаю, а вдруг убил? А ну дайте потрогаю сонную! — Он установил на место перевёрнутый табурет и, перешагнув через тело Вовы, прижал пальцы к его сонной артерии… — Живой гад! — он снова утёр кровоточащий нос, — А крепко приложил, странно, что я не отключился, обычно минут пять лежу, ничего не думаю, хорошо!

— Так это не я, что ли? — Дима резко выдохнул застоявшийся в груди воздух, и посмотрел на свою руку, крепко сжимающую полную бутылку.

— Га-га… не успел! — Коклюш заржал, тоже заметив бутылку в руке Димки. — Вот и ладненько, не расстраивайся, а хочешь, можешь добавить!.. — он легко ткнул ботинком в бок бессознательного Володю.

Вова застонал и пошевелился…

— Я ж говорил! — обрадовался Коклюш. — Однако, в больницу надо, — его лицо приняло озабоченное выражение, — Башка-то треснула, похоже, крови много потерял, в больницу, однако!

— Так, всё быстро убрать, Вову на диван, голову в полотенце, кровь засыпать песком! Очкарик, — Маша злобно зыкнула, на застопорившегося виновника шухера, — быстро за песком, проснись! — она хотела добавить: "и пой…", но передумала, — Ты убил человека!

— Что? Я? — Очкарик дёрнул головой. — Ты гонишь, Коклюш сказал, что он жив!

— А… ожил?!

— Он?

— Ты! Быстро за песком! Засыплешь лужу, затем метлой на лопату и за палатку… Лопата и метла в том углу, за ящиками… Дима, я в магазин, звонить… Надо торопиться, а то не дай Бог, оттопырится! — Маша кинула на плечи куртку и выбежала вон…

Димка смотрел ей вслед, на хлопнувшую железным телом дверь, на засыпающего песком следы преступления Очкарика и вспоминал судный день своего командира учебного взвода…

Забрав лопату у Очкарика, он стал сгребать влажный бурый песок в кучку…

— Ты чего, я сам! — Очкарику стало не по себе, до него начинало доходить, чем всё может кончиться.

— Я твой должник! — Дима сурово на него взглянул, и он испугался, поняв взгляд по-своему.