Читаем без скачивания Там, где течет молоко и мед (сборник) - Елена Минкина-Тайчер

Нет, нет, это не предчувствие! Никакое это не предчувствие, просто истерика. Бедный мальчик, он так переутомился, переживает из-за Ицковича. Да еще Сигаль, чтоб она провалилась! Надо успокоиться, обязательно надо успокоиться. Вот белье не вывешено. А погода такая хорошая. Солнышко мягкое, все цветет, не то что летом. Вон дети бегают. И машина подъехала. Какая-то незнакомая машина. Люди выходят, все в военной форме. Вот пожалуйста, не все же военные под бомбами! Эту девочку я где-то видела. Сигаль! Я совсем с ума схожу, их в форме и не отличишь.

А зачем они приехали целой группой?! …Они что… сообщать приехали?!

Нет, нет, мало ли машин на улице. К нашему подъезду идут. Ну так что, у нас в доме шесть этажей. Главное, не думать, не думать ни о чем. Вот сейчас малышку привезут, пока можно позвонить кому-нибудь. Вот я Меиру позвоню.

А почему… почему плакал Меир… Нет, он поклялся здоровьем Авива… Но ведь если человека нет… если человека уже нет… тогда можно…

Лифт остановился! Зачем звонить так громко? А если я отдыхаю? А если меня совсем нет дома? Конечно, меня нет дома… меня просто нет дома!

Благославен будь, Господин мой, Бог наш единый, царь мира… Благословен будь… Благословен будь…

Я с тобою, Шуламит

Так уж исстари ведется:Синь померкнет, конь споткнется,Гром небесный прогремит…Я с тобою, Шуламит.

Да, Фейгеле, да, птичка моя, так я тебе и скажу! Не было, скажу, молока в лавке у старого Лейбовича. Совсем обалдел Лейбович, рассеянным стал, старый хрен, вот и привез вместо молока новый вид йогурта. И главное, в похожей коробке! Теперь столько их развелось, этих коробок, немудрено и перепутать.

Пришлось брать сливки. В маленьких коробочках, поэтому сразу три. Не могу же я в кофе йогурт добавлять!

Конечно, ты не поверишь. Кто сегодня поверит в такую ерунду, сто сортов молока стоит в любой лавке. Да и не так глуп пройдоха Лейбович.

Не поверишь, Фейгеле, но хоть рассмеешься. И сразу начнешь поминать докторшу Розенблит. Бедная докторша Розенблит, сколько раз в день склоняют ее имя наши заботливые еврейские жены!

«Холестерол, триглицериды…» Нет, ты скажи, Фейгеле, моя мама знала что-нибудь про триглицериды? А молочник, который каждое утро оставлял на крыльце бидон свежего молока? Чудесного, еще чуть теплого молока, пахнувшего травой. Ты думаешь, он замерял процент жирности? Прямо в бидоне? Или, еще лучше, в корове? И разве триглицериды, черт их возьми, помешали моей маме дожить до красивой спокойной старости?

И какой это идиот придумал назвать старость красивой?

Знаешь, что говорят умные люди, Фейгеле? Самая большая радость в старости – это вовремя пописать и покакать.

Сегодня и Лейбович заявил: «В молодости, чтобы покакать, достаточно прихватить с собой в сортир газету, а в старости, чтобы пописать, можно смело брать книгу». Хе-хе, глупость, конечно, но смешная. Если можно назвать смешным стояние над унитазом по десять минут, над этой чертовой струей. Да она еще норовит промазать и попасть тебе прямо на ботинки!

Знаешь, Фейгеле, все чаще я стал вспоминать маму. Теплые руки обнимают меня, расправляют белый воротник на курточке…

Конечно, белый, как иначе можно идти в школу! Она и сама так элегантно одевалась, у нее было чудесное клетчатое платье. Такое красивое строгое платье, с бархатной ленточкой на шее.

Мамины теплые губы до сих пор щекочут мой затылок. Старый седой затылок, который уже давно никому не нужен.

Впрочем, чаще я убегал, на давая себя обнять. Какой мужчина любит поцелуи и прочие нежности? «Мужчина!» Глупый голенастый щенок! Сколько лет было маме, когда я видел ее в последний раз? От силы пятьдесят. Меньше, чем нашему Шмулику сейчас.

Интересно, вспоминаешь ли ты наш городок? Я вспоминаю иногда. Крутые улицы, колокольный звон с площади, герань. Охапки герани на всех окнах, на всех балконах. Веранды, заросшие красными и оранжевыми цветами. Разноцветные деревянные вывески.

Над нашим магазином была очень красивая вывеска – дама в шляпке с вуалью, веер, маленькая туфелька из-под пышной юбки. И надпись. Красивыми витыми буквами. Поверишь, я помню каждую букву на этой вывеске. «Stoffladen. Die besten Muster Europes. Schwarz und Soehne («Ткани. Лучшие образцы Европы. Шварц и сыновья»).

И помню ее на земле. Сломанную, затоптанную тяжелыми черными сапогами. И разбитые горшки герани вокруг. Черная жирная земля и поломанные вывороченные красные цветы.

Я страшно не хотел уезжать. Я спорил с отцом до хрипоты и даже плакал, хотя мне уже исполнилось шестнадцать. Но когда он заговорил про сестер, я сломался. Я не мог слушать про сестер. Я не мог думать, что сделают молодые штурмовики с этими худенькими веселыми болтушками и дразнильщицами. Додик был старше, но он оставался с родителями. Так решил отец, он еще надеялся спасти магазин.

Мой бедный практичный отец, даже ты не мог представить, что грядет.

Зачем я вспоминаю все это? Наверное, от старости. Когда не остается будущего, начинает обступать прошлое.

В ночь отъезда я пробрался на вашу улицу. Было опасно ходить в темноте, штурмовики окончательно распоясались, но, казалось, эта мерзость не может коснуться такого чудесного богатого дома. К тому же вы жили в немецком районе, далеко от синагоги.

Я стоял в черноте за увитой плющом калиткой. Где-то там, в теплой гостиной, в окружении роскошной мебели и настоящего рояля (сколько раз я подсматривал в окно) оставалась ты, потрясающая недоступная Фейга Мендельсон, старшая дочь профессора медицины Авраама Мендельсона. Однажды увидев тебя у входа в синагогу, я сошел с ума навсегда. Я и сейчас помню стройную белокожую красавицу, нежные руки, золотые, как у Суламифи, кудри.

Ты никогда меня не замечала, конечно. Стыдно вспоминать, я ведь был ниже тебя ростом. И на два года моложе. Тощий прыщавый подросток, кипящий, как кастрюля, от восторга и отчаяния. Подумать, наши внуки в этом возрасте спокойно спят со своими подружками, ни тебе сексуальных страхов, ни прыщей. А я в самых тайных мечтах не смел коснуться твоей груди.

Через семь лет я нашел тебя в лагере для беженцев. Серую худую девочку-старушку с куцым ежиком волос и номером на руке. Сестры откуда-то узнали, что ты выжила. Эти тараторки всегда всё знают.

Ты не была девственницей. Нет, мы не говорили об этом, мы о многом не говорили, но я помню ужас в твоих глазах, когда я обнял тебя в первый раз. Знаешь, Фейгеле, я никогда не хотел узнать, кто был тот негодяй. Или те негодяи. Это ничего не могло добавить.

Прости, девочка, что за глупые мысли лезут сегодня в голову! Это от бессонницы.

Ты думаешь, легко изображать бессонницу? Я уже вторую неделю пью по ночам кофе, такая горечь во рту, будто опять лечусь от малярии. Но как иначе убедить докторшу Розенблит? Она, видите ли, не любит давать старикам снотворные.

Нет, зря я ворчу. Такая милая докторша Розенблит. Раньше я бы сказал, что желаю такую невестку, но и это уже поздно. Даже Эяль пять лет, как женат.

Объясни мне, где были глаза у твоих сыновей, когда они выбирали жен?

Шмулик еще ладно. Хана – хоть хозяйка неплохая, в доме порядок, магазин только на ней и держится. Короче, смахивает на вчерашний хлеб – невкусно, но полезно.

Главное, непонятно, что ее так злит. Живут в достатке, Галь уже отслужил, девочки чудесные. Вчера забежал к ним, принес первой клубники детям, хоть бы улыбнулась. Нет, будто лимон жует. Правда, снотворных дала, почти полную коробку.

Да что нам! Шмулик с ней живет столько лет, значит, ему это подходит. Он человек сильный, сам умеет решать! Подумай, ведь и они уже немолодые, старше моих родителей…

Кто меня действительно огорчил, это Давид. Знаешь, Фейгеле, я ведь любил его больше других мальчиков, хотя и старался скрыть. Он больше всех похож на тебя, та же белая кожа, рыжие волосы. Хотя я и подпортил породу своим ростом. И имя. Наверное, надеялся, что он будет напоминать мне брата.

Все ерунда! Он так же похож на моего Додика, как Шмуэль на отца. Другая страна, другие условия, другие характеры. Ты можешь представить моего отца в мятых шортах и сандалиях на босу ногу? А Шмулика в костюме с темным галстуком? Хе-хе, раньше меня огорчали такие глупости, мол, теряем европейские корни. Но когда подросли внуки, я перестал об этом думать. Признаться, мне даже нравится их мода, особенно на девочках. Эти обтянутые попки и голые грудки… Ты скажешь, старый охальник? Пусть! Нужно же хоть немного веселья в нашем безумном мире!

Мой брат был добрым и мужественным человеком. Мы его обожали, и я, и мои балаболки-сестры. Кстати, чем старее мы все становимся, тем больше привязываемся друг к другу. Раньше я уставал от их опеки и бесконечных вопросов, три сестры, это не каждый вынесет! А теперь мне кажется, что только они по-настоящему любят меня. Меня – сегодняшнего, старого больного ворчуна с лысым черепом и толстыми складками на шее.