Но ценой этой торопливой вестернизации стало другое, косвенное и пагубное: усиление крепостничества в Центральной России. Цена, выплаченная земельной аристократии за разрыв с обычаями предков. Способ контролировать и сдерживать непреодолимый первопроходческий зов окраин — украинского главным образом «фронтира» XVIII века, предшествовавшего «фронтиру» главным образом сибирскому XIX века, социальная эволюция, пошедшая в противоток западноевропейской, которую Петр Великий страстно желал имитировать. Быть может, потому, что восполнять пробелы социального порядка труднее, нежели упущения порядка политического и экономического. Россия, глубинный славянский мир, отрезанный монголо-татарским вмешательством, начала в XVII веке свой процесс наверстывания.
Единственно важное — граница украинская, непреодолимая, приложение к большому югу. Недалек момент, когда южный тропизм России столкнется с восточным тропизмом теперь уже дунайской Австрии. В перспективе важен процесс включения России в европейскую историю. России, призванной стать на восточном фланге Европы восточными Соединенными Штатами — с Сибирью к востоку от Урала, подобной великому Западу по ту сторону Аппалачей.
Известен трагический конец правления, последовавший чудовищный хаос, наследование в руках гвардии. Екатерина, Меншиков, короткая традиционалистская реакция при Петре II (1727–1730), грубая пропетровская политика Анны Кровавой (Анны Иоанновны, 1730–1740), просвещенный традиционализм Елизаветы (1741–1762), подражание Западу Екатерины II (1762–1796).
Драма неравномерного роста и последствий торопливого наверстывания.
Политические события оставались медлительными на востоке — знак архаичности.
Политические события на западе неуловимыми импульсами передавали на восток изменения в равновесии масс. Возросшая значительность Австрии, венгерский мятеж, выход на сцену Пруссии и России.
Французское преобладание проистекало от совокупности двух факторов. Главное, особая значительность Франции была обусловлена численностью и прогрессом ее техники и мысли. Несмотря на исход в Убежище, на катастрофы 1693–1694 годов и 1709 года, на рано обнаружившееся определенное старение населения, значительность Франции сохранялась с 1685 по 1715 год. Но по окончании неизбежного преобладания время гегемонии истекло. Вместе с парадоксальным стечением обстоятельств, которые ее обусловили. Еще вчера единственная на просторах Европы Франция теперь должна была считаться с двумя новыми факторами: Австрией и Англией. Со свободной от османского давления Австрией, собирающей дунайскую Европу, придется делить наследство испанских Габсбургов. Труднодостижимое равновесие. Оно обошлось в 25 лет почти непрерывных войн. Дележ, осуществленный в Утрехте, был призван в своих главных линиях пройти сквозь классическую Европу вплоть до эпохи революций. Без морской диверсии Франция сохранила бы всю испанскую Европу, т. е. Нидерланды и Италию. Выход на сцену Англии на следующий же день после Славной революции помешал в 1710–1711 годах дому Габсбургов воспользоваться своими венгерскими победами, чтобы добавить Испанию и, возможно, Америку к фламандским и итальянским залогам, которые он удерживал. Два важнейших политических события века пришлись на 1683 и 1689 годы, с разрывом меньше чем в шесть лет. Отмена Нантского эдикта, операция выгодная в международном плане в момент, когда Иаков II готовился в феврале 1685 года наследовать Карлу II, стала тяжелым препятствием восхождению Вильгельма Оранского. Она лишила Францию свободы маневра, не дав поддержки католической Европы.
Политика присоединений вызвала возникновение Аугсбургской лиги (1686). Спорный выбор Кёльна (1688) главы большого церковного курфюршества противопоставил кандидата короля и кандидата империи, начав процесс противостояния, тогда как союз двух морских держав обрек Францию на опасную войну на два фронта. Впервые действительно одинокая Франция, не имея союзников, оказалась против всей объединенной Европы.
Из этого испытания Франция выпуталась на удивление удачно. Превосходство ее армии, усиленной милицией, было значительно. Преимущество внутренних коммуникаций дополнили раздоры противника, плоды ирландской и венгерской диверсии. За фортификациями Вобана и превращенным в пустыню Пфальцем королевство было недосягаемо. От Флерюса (1690) до Стенкерке (1692) и Неервиндена (1693), от Стаффарды (1690) до Марсалы (1693) французские войска набрали очки и вынесли войну за пределы границ.
Ценой отступления на море. В 1689–1690 годах контроль на морях был французским. Начиная с Ла-Уга (1692), несмотря на талант де Турвиля, он становится англо-голландским. Франция прибегла к каперству, оружию слабых, она нанесла морским державам потери, ослабившие их волю к победе. Бремя сухопутной границы не позволит ей вновь обрести контроль в открытом море, что в перспективе и стало приговором колониальной экономике морской Франции. Конец испанского преобладания обозначил скорее Матансас, чем Рокруа, конец французской гегемонии — несмотря на Флерюс, Неервинден и Марсалу, — это Дюге-Труэн и Жан Барт вместо де Турвиля.
Рисвикский мир (1697) был миром бесполезным, скорее временным. И Людовик XIV, который позволил Европе объединиться и выиграть от рискованных присоединений — запоздалое свидетельство умеренности, — оказался в сильной позиции для лучшего распределения Испанского наследства.
С 1697 по 1700 год, пока агонизировал последний испанский Габсбург, проекты и договоры о разделе следовали друг за другом. Вплоть до Лондонского договора в марте 1700 года. Пятнадцать миллионов подданных в Европе, двенадцать в Америке, а также 4/з годового мирового производства серебра — прибрать к рукам бренные останки империи Оливареса значило обеспечить себе мировое господство. Для морских держав, в связи с невозможностью отыскать наследника, который не был бы ни императором, ни королем Франции (принц-курфюрст Баварский удовлетворял этим условиям, но он умер в начале 1699 года), наилучшим решением был раздел. Людовик XIV согласился с этим. Но ни император, ни испанский двор не желали этого.
Крупнейшее дипломатическое событие века парадоксальным образом разыгралось именно при испанском дворе — в Кастилии, которая испытала всю глубину падения и коллективная гордость которой продиктовала условия поразительного завещания. Вся полнота наследства передавалась в одни руки. Сначала Бурбону, затем венскому Габсбургу. Предполагалось строгое разделение корон. Парадоксальная сплоченность от привычки долгого сосуществования — правящие классы Кастилии отказались принять во внимание потерю империи, которая разбила ее в Европе.
Завещание было сообщено Людовику XIV 9 ноября 1700 года. Томительное ожидание, страстные споры. Ложная альтернатива. Для Совета не было иного выбора, кроме как между войной и войной, поскольку император отказался от договоров о разделе, а Лондонский договор с морскими державами предшествовал завещанию, которое вновь открывшимся обстоятельством обеспечивало разделение двух корон. Принятие завещания обеспечит старому королю, по крайней мере, страстную преданность Кастилии. Крестьянская милиция Франции и нерушимая верность народа Кастилии — два фактора, которые в разгар драмы спасут две великие державы от пучины.
Если Людовик XIV совершал ошибки, то потом, а не прежде. Но устремленный к Америке запад Франции толкал его на это. Поспешное взятие под защиту Нидерландов, натиск на Мальвинские острова в Южных морях на новом пути через мыс Горн, беспорядочная деятельность французских торговых колоний в Кадисе и во всей Испании, оплошность, которая, казалось, сохранила права герцога Анжуйского, Филиппа V, на французскую корону. Поспешное признание претендента Стюарта (сентябрь 1701 года) стало оскорблением протестантской Англии. Но это не был casus belli. В тот момент свершилось зло. Всего-навсего ответ на великий альянс, который как раз завязывался между морскими державами и империей.
В Атлантике испанская Carrera была разбита. Открытое море досталось англичанам, серебро галионов потекло в Виго, Гибралтар был взят внезапно в 1704 году, связь с Америкой обеспечивалась одним лишь мальвинским маршрутом, что возбуждало подозрения с испанской стороны. Периферийная Испания столь же однозначно была на стороне эрцгерцога, как Кастилия — на стороне Филиппа, взятая в клещи вражескими экспедиционными корпусами вслед за Португалией и Каталонией. Быстро потерянная Италия, Франция, вымотанная войной и защитой ранее осажденной Испании. Но милиция усилила армию, а падавшие одно за другим укрепления Вобана истощили противника, а Кастилия при короле, которого ее хотели лишить, заслонила с французской помощью Вильявисьосу (1710) — и победителем вышел в конечном счете Филипп. Наконец, смерть Иосифа I в 1711 году сделала эрцгерцога императором и королем, что было более опасным для морских держав, чем ослабленная Франция, отделенная от Испании, сведенной к Америке и полуострову. Момент временного умиротворения голландцев (реванш за 1672—1673-й и за драгонады),удобный, чтобы потребовать невозможного (война французов против Филиппа V), и Франция к концу ужасной зимы 1709 года капитулировала бы. Война за испанское наследство, династическая на первый взгляд, была первой национальной войной в Европе. Отсюда ее масштабы и ожесточенность.
