— Да, другого пути не вижу, товарищ генерал.
— Вот и я не вижу… Одним словом, нужен экипаж добровольцев. Его задача — отвлечь на себя огонь батарей. Только один экипаж!
Замер в молчании строй.
Кто рискнет сделать один-единственный шаг вперед, выйти из строя, отчеркнуть прошлое, настоящее, перешагнуть черту небытия? Кто?
Тихо вздыхает земля — раз-два.
Вновь замирают шеренги летчиков. Командир дивизии проводит рукой по глазам. Он не пытается скрыть слезы.
— Спасибо, гвардейцы! Я так и знал. Спасибо!
И снова два маленьких едва слышимых шага.
— Младший лейтенант Полякова. Разрешите моему экипажу, товарищ генерал!
Удар кулака Николая чуть не сшибает меня с ног. Мы оба стоим перед строем рядом с Шурочкой.
— Кому, как не нам, лететь, товарищ генерал! — восклицает Пивень. — Наш район разведки. Все зенитки нам знакомы. И прожекторы опять же только вчера поклон передавали.
— Разрешите, товарищ генерал! — присоединяюсь я к просьбе Николая. — Нам этот район известен лучше, чем другим. Разрешите?
— Действительно, это ваш район. Решено — идете вы!
— А ты… — рука генерала опускается на плечо Шурочки. — Ты, Шура, пойдешь вместе со всеми.
Генерал слегка поворачивает Шуру за плечи и подталкивает к строю.
Ревут моторы. Самолеты один за другим скрываются в ночной темноте, растворяются в мерцании звезд. На земле остается только наш экипаж. Мы вылетим через час. За это время головной полк дивизии углубится в тыл врага, стороной обойдет цель, ляжет курсом на юг. За десять минут до подхода полка к цели над нею появимся мы. Полк подойдет на приглушенных моторах и с большой высоты, прикрытый темнотой ночи, нанесет удар. А до этого десять минут наши. Десять минут, пока отбомбится полк, пока не будет накрыта цель. Десять минут, и в каждой — шестьдесят секунд. Какой незначительный миг в жизни человека — секунда. И как это много!
— Пора, — Николай втаптывает в землю окурок.
Заботливые руки техников подают лямки парашютов. Защелкиваем карабины и поднимаемся на крыло. В камышах у озерца неудержимо квакают лягушки.
— К дождю, — замечает Николай.
— Ага, — соглашаюсь я и устраиваюсь удобней в кабине.
Надо мной склоняется лицо Ландина.
— Поскорей возвращайся, старик!
Милый, заботливый. Ландин! Ты будешь стоять на аэродроме и вслушиваться в любые звуки, лишь бы уловить далекий гул нашей «семерки». Ты будешь ждать чуда даже тогда, когда всякое ожидание станет напрасным, но ты все равно еще будешь на что-то надеяться и ждать, ждать… Мой старый и проверенный товарищ, ты ведь знаешь, что чудес не бывает. И все равно ты жди! Жди!..
Восемнадцать прожекторов вытянули голубые щупальца, шарят по небу, сходятся, перекрещиваются, ищут, ждут.
— Сколько до цели?
— Одна минута. Если хочешь больше — шестьдесят секунд.
— Хочу больше.
— Мог не лететь.
— Мог. Если бы не ты! Кулаком в спину!.. Отсутствие элементарной вежливости, наконец, уважения к своему командиру, товарищ штурман!
— А долг коммуниста?
— Жмешь на патриотизм?
— Нет, на твою слоновью шкуру.
— Запомню, Коля!
— Для этого и говорю.
Этой болтовней мы заполняем пустоту ожидания. Самое страшное — это ожидание неизвестности. Когда враг ощерится зенитками, когда на первый взгляд даже не будет выхода из замкнутого круга огня, все же легче: ты будешь драться. А от пассивного ожидания до ощущения обреченности — всего один шаг! Даже в пылающем самолете летчик не испытывает чувства обреченности — в нем еще не сломлена воля к победе, он еще чувствует себя солдатом. А неизвестность, пассивность рушат внутренний мир летчика, и воля его может дойти до распада. Тут важен даже пустяковый разговор. Одно-единственное слово, в такое мгновение оброненное другом, не допустит ослабления воли. Пусть не сказано ничего значительного или очень важного, но летчик услышал голос человека и знает — рядом друг…
Все ближе наплывают прожекторные лучи. Ввожу самолет в пологий вираж и включаю в кабине полный свет, чтобы как-то нейтрализовать слепящий огонь прожекторов. А еще включаю бортовые огни — пусть видят нас немцы!
— Нате! Берите! Стреляйте!
Свет, ослепительный свет режет глаза, давит, слепит. От него не уйти, не укрыться. Пилотирую только по приборам. Самолет описывает над целью замкнутую кривую. Надо продержаться десять минут. Целую вечность! И надо так увлечь немцев, чтобы они видели только нас. Только нас!
Уголком глаз кошусь на Николая — он тянется к бомбосбрасывателю.
— Придержи, Коля. Через каждые две минуты — по одной!
— К чему этот цирк? Шарахнуть залпом, чтоб дым столбом!
— А моральный фактор? Надо держать их в напряжении.
— Психолог! А впрочем, согласен.
Где-то внизу лопается разрыв бомбы, будто кто-то откупорил бутылку.
— Две минуты, — ведет немудреный счет Николай. — Осталось восемь. Огненными головешками проносятся снаряды. Рвутся где-то выше, слева, справа.
— Отверни маленько, — советует Николай. — Ведь собьют, гады. А нам еще надо держаться…
Я не отвечаю. Самолет треплет, подбрасывает из стороны в сторону, а я не могу оторвать взгляд от приборов. Из огненного круга, кажется, нет выхода: кругом свет, вой и свист. Дымные шары разрывов тяжелых снарядов болтают самолет, осколки прошивают обшивку крыльев.
Николай прижимается к пулемету и направляет первую очередь в сгусток света.
— Вот вам, гады! Вздрагивает и пытается вырваться из рук штурмана пулемет.
— Давай, родимый!! Только не закуси, не замолкни! Давай! — приговаривает Николай, сам того не замечая, а заодно не замечая, как слабеет огонь зениток.
— Спокойно, старик! — кричу ему. — Наши над целью!
Где-то выше нас идет в атаку полк. Еще несколько вражеских батарей посылают в небо желтые пучки снарядов. Круто разворачиваюсь на летящие светляки и ввожу самолет в пикирование.
— Давай, Никола!
Самолет вздрагивает, освобожденный от груза. Я направляю нос на сверкающие пасти зениток и нажимаю гашетки эрэсов.
Мне видно, как раскалывается земля, видно дымное пламя пожара.
В эту ночь, пропитанную волнующим ароматом июльских трав, с задания не вернулась Шурочка.
Шальной снаряд заградительного огня врезался в мотор, и вражеский прожектор проводил пылающий факел почти до земли. Но самолет не упал. Шура смогла посадить его на поле, покрытом молодой зеленью. Вдвоем со штурманом они осмотрелись. Короткая летняя ночь уже уступала свои права утру, уже посветлел небосвод и в сиреневых сумерках раннего утра виднелся неподалеку небольшой лесок. К нему-то и бросился экипаж самолета, ища спасения. Но навстречу ударили автоматы. Тогда Шурочка и штурман повернули в другую сторону. И оттуда полоснула длинная очередь, затем донеслись крики:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
