они медленно и неохотно склеиваются воедино по мере того, как лодка удаляется и гладь Арно опять успокаивается.
Пьяцца-делла-Репубблика притягивает туристов всех мастей. В одном углу площади правит бал группа уличных музыкантов, в другом артисты кукловодят марионетками из комедии дель арте, в третьем крутится разноцветная карусель. Две японки повизгивают, наблюдая за четырехлетним мальчиком, крошечным ковбоем, – тот, подгоняемый их интересом, скачет во весь опор на карусельной лошадке, смеется во весь рот, запрокидывая голову и вытягивая ноги вперед, так что едва не падает на спину во время своего родео. Другие дети или смотрят, засунув палец в рот, как разукрашенный Арлекин преследует Коломбину по вековой мостовой, или пляшут у раскрытого футляра музыкантов.
Действительно: если бы двери восприятия были чисты, все предстало бы человеку таким, как оно есть – бесконечным[47].
13.
Итак, сады Боболи, самый большой флорентийский парк. Галерея римских богов, богинь и представителей семейства Медичи, устроенная под открытым небом. Мы бродим по узким дорожкам, обрамленным подстриженным самшитом, и вдруг возле фонтана Нептуна замечаем: от скульптуры, украшавшей начало аллеи, остался лишь постамент и над ним в лучах солнца танцуют столбиком крошечные мошки. Словно в их коллективной памяти сохранились очертания исчезнувшей скульптуры, или же скульптуру убрали только вчера и в мушиную картину мира это событие никак не вписывалось. Вторая скульптура так и стоит на своем месте, прямо напротив, и хорошо видно, с какой удивительной точностью рой мошек воссоздает ее силуэт.
“Вот что значит кого-то потерять”, – произносит один из нас.
Мы бродим по тенистым рощам и по узким дорожкам среди кипарисов. Мне хочется тебя фотографировать. В саду кое-где лежат гладкие белые валуны, напоминающие кресла-мешки, хотя мягкими их точно не назовешь. “Сядь вон там”, – говорю я.
Сегодня я напечатал эти фотографии и смотрю на них уже около получаса. Что в них такого особенного? Ничего. Все.
Огромный белый камень, покрытый мхом и осевший в траве. Позади – старые ступеньки, ведущие вверх вдоль обшарпанных стен. Солнце, продирающееся сквозь окрестные деревья и кусты. Мягкий рассеянный свет, обтекающий твое лицо, прячущийся в складках платья, скульптурирующий бедра. Возле сандалий с розово-золотыми кожаными ремешками – сумка с высокими ручками, которые своей дугой терпеливо повторяют твои очертания и округлость белого камня. А на камне – женщина в красном платье, с длинными волосами, убранными в хвост. Она лежит на боку, согнув ноги, и открыто, без малейшего смущения и без малейшего вызова смотрит в объектив.
Это я, Нина.
Ян, это я, Нина.
14.
Мы забираемся на тысячу километров севернее.
Болонья – Падуя – Удине – Филлах – Грац – Вена – Брно – дом.
Мы распахиваем дверь Патрицианской виллы в четыре утра, и в квартире нас встречает потекшая стиральная машина – привет от соседа. Часов в пять, ликвидировав потоп, мы проваливаемся в неглубокий сон.
Потом отворишь открытые двери / и переступишь границу сна… / Он закрыл записную книжку и заснул, – пишет Голан.
в предыдущих сериях
Это конец моей жизни в искусстве. Наконец-то я нашел женщину, которую искал. Лето. Лето, которого я ждал. Мы живем в сьюте на пятом этаже отеля “Шато-Мармон” в Голливуде. Она столь же прекрасна, как Лили Марлен. Она столь же прекрасна, как леди Гамильтон. Мне не на что жаловаться, разве что на страх потерять ее. Мне была отпущена полная мера красоты. Дни и ночи напролет мы целуемся. Перистые пальмы выглядывают из смога. Колышутся занавески. Поток машин на бульваре Сансет движется по нарисованным стрелкам, словам и линиям. Не стоит даже шепотом говорить об этой высшей степени совершенства. Это конец моей жизни в искусстве. Я пью “Ред-Нидл”, напиток, изобретенный мною в калифорнийском городе Нидлс: текила и брусника, лимон и лед. Полная мера. Мне было отпущено полною мерой. Это случилось накануне моего сорок первого дня рождения. Любовь и Красота были дарованы мне в образе женщины. Она носит серебряные браслеты, по одному на каждом запястье. Я счастлив, что мне так повезло. Даже если она уйдет, я буду повторять себе, что мне была отпущена полная мера красоты. Я уже сказал себе это однажды в Холстоне, штат Аризона, в баре напротив нашего мотеля… Пьяная болтовня. Это во мне говорит “Ред-Нидл”. Он слишком легко пьется. Я боюсь. Сам не знаю почему.
Леонард Коэн. “Моя жизнь в искусстве”в первый день нового года
Сегодня, в первый день нового года и впервые за долгие месяцы, Нина позвонила мне сама. Было утро, она, мол, проснулась первой, решила немного пройтись и стоит, мол, сейчас на каком-то холме за городом Кутна-Гора, разглядывая окрестности, к ней, мол, бежит какая-то большая собака, ой-ой-ой, ты же просто поиграть хочешь, да?.. а вот и хозяева, ну, а как у тебя вообще дела? “Пишу”, – ответил я, потому что все Рождество я провел за письменным столом и теперь чувствовал себя немного неуютно, оттого что говорил со своей героиней. Нина не сказала, с кем встречала Новый год и кто это еще не проснулся, а я не захотел спрашивать. В отместку я не сообщил ей, ни о чем пишу, ни что пишу я для того, чтобы прошлое не стерлось бесследно, как в конце концов стирается все; пишу, чтобы излить из себя то, что наполняло меня долгие годы; пишу, чтобы отдать прожитое, подобно пчеле, которая добросовестно облетела луг и теперь возвращается назад в свой улей; а еще пишу для того, чтобы еще раз подарить все лучшее, что во мне есть, той, кто сейчас звонит мне по телефону, хотя вряд ли она это оценит. Нет, ничего такого я ей не сказал. Звоня друг другу, мы больше не разговариваем. Будто последние представители исчезнувшего племени, мы аккуратно обходим стороной то место, где прежде стоял тотем и где теперь лишь яма, полная золы и отбросов.татуировка для Нины
Однажды после ужина Нина заявила:
– Хочу сделать себе татуировку.
Я удивленно взглянул на нее и, не зная, что ответить, глотнул портвейна из бокала.
– И хочу, чтобы придумал ее ты, – добавила Нина. – Пусть на мне все время будет что-то твое.
Звучало трогательно.
– Можешь не торопиться, – продолжила она. – И я тебя ни в чем не ограничиваю. Я даже не знаю, где конкретно ее набить.
Звучало трогательно, но я уже был слегка пьян и потому сразу предложил, чтобы Нинину длинную белую спину лизали языки пламени. Разноцветные, красные посередине и голубые по краям, и чтобы это пламя целовало ее плечи и шею, а голова держалась на нем, как на газовой горелке. Нина, понятно, не пришла в восторг от этой идеи, и тогда я предложил ей набить на запястье имя ее бывшего парня. Нина опять поморщилась,
