а ты говоришь, что поругалась с матерью и теперь думаешь, не написать ли ей. Я веду машину, а ты теперь вместо аудиокниги.
Первая ночь в Италии. Мы сворачиваем на боковую дорогу и останавливаемся на обочине около пастбища; из темноты доносится мычание коров. Мы разминаем задеревеневшие тела, сначала каждый сам по себе, потом вдвоем; твоя спина хрустит, опустившись на мою. Мы съедаем по последнему бутерброду, взятому из дома, а поскольку становится прохладно и идти все равно некуда, то возвращаемся в машину. Ты откапываешь в чемодане крем, хотя мы и договорились, что в подобной поездке вряд ли пригодится что-то, кроме трусиков, телефона и банковской карты. Мы опускаем спинки сидений, и небо простирается перед нами, как экран кинотеатра. Фиолетово-оранжевое облако дополняет очертания горы, восстанавливая симметрию, как будто миру тоже нужно закрыть гештальт.
“С тобой я чувствую себя защищенной”, – признаешься ты. Фары одинокой машины, вынырнувшей сзади из-за поворота, обшаривают нашу спальню. На небе показывается первая звезда.
Тут либо конец каникул, брачная ночь, / либо ночной допрос. Либо поиск заступника, / либо кара, – пишет Владимир Голан в “Тоскане”[43].
Да, сейчас конец каникул. У тебя выгорели волосы – так их не смог бы мелировать ни один парикмахер, только солнце и вода, прилежные труженики, – а вокруг носа высыпали веснушки. Сколько – не сосчитать, как нельзя сосчитать звезды на лике вселенной.
2.
Мы просыпаемся рано утром. Трава густо покрыта росой, коровы подходят, чтобы поглядеть на нас поближе. За нашими спинами проезжает трактор. Мужичок, восседающий за рулем, замечает, что у тебя вокруг рта белая пена, и удивленно лопочет. Видимо, он не понял, что ты просто чистила зубы.
Лукка, город, который упоминается в первой фразе “Войны и мира”.
Пьяцца-Наполеоне, платаны и первый итальянский кофе. Точнее говоря: cappuccino, caffè americano e brocca d’acqua, per favore. Ты делаешь заказ внутри кофейни, и все вокруг в курсе. Синдром Аниты Экберг.
Голан: Несколько старцев / возле нее сосали сладкое лыко похоти.
“Вот мы и здесь”, – выдыхаешь ты.
Здесь: дом с коваными решетками балконов, настолько узких, что на них можно разве что выращивать цветы в горшках. Здесь: старые велосипеды, приставленные к деревьям, велосипеды, с которых спрыгивают на ходу, одной рукой держась за руль, а другую уже вскинув вверх в знак приветствия. Здесь: платаны с пятнистой корой и волдырями на стволах, обрезанные так, чтобы расти ввысь, а не вширь, образуя балдахин над крышами домов. Здесь: те самые дома со скромными фасадами цвета песка и узкими окнами, закрытыми темно-зелеными ставнями. Чуть более замысловатый отель Universo, из которого открывается вид на памятник Джузеппе Гарибальди, а наискосок от отеля Universo – затрапезный бар Astra.
– Неплохо, правда? – говоришь ты, обводя их рукой.
– Представь: ты знакомишься с кем-то симпатичным в баре “Звезда”, а утром просыпаешься рядом с ним в номере отеля “Вселенная”.
– А ты представь, что тебе по наследству переходит целый отель “Вселенная”, но ты на радостях пропиваешь все свое имущество в соседнем баре “Звезда”.
– Нам надо вместе писать сценарии.
По двенадцатиметровым крепостным стенам, окружающим город, в тридцатиградусную жару бегают трусцой загорелые мужчины в шортах, то и дело сверяясь с наручными часами. А вот у нас промежуточные результаты не ахти какие, мы сами от себя отстаем: слоняемся в тени каштанов и раздумываем, что лучше взять, самокат или велосипед, чтобы хоть как-то всколыхнуть воздух, и где потом пообедать. Верх берет круглая Пьяцца-дель-Анфитеатро, повторяющая очертания древнеримской арены. Дома лепятся друг к другу, вырисовывая зубчатую линию крыш, и будто вгрызаются в лазурное небо. Смотри: окно с растворенными белыми ставнями, в одной его половине прячется темная комната, а другая завешена винно-красной шторой. В этом окне должна была стоять ты, а я должен был стоять за твоей спиной. Я потягиваю через трубочку минералку, от скуки посасывая собственное лыко похоти.
“Эти апартаменты снимает японская пара”, – произносишь ты, наверное, подразумевая, что окно с белыми ставнями и красной шторой парафразирует японский флаг.
3.
Тиррения, кафе Sunset.
И действительно: солнце только зашло. Здесь сидят на бамбуковых циновках, а огоньки в мисках пляшут так дико, словно пытаются выдернуть из воска свои толстые фитили.
Темное море и темнеющее небо над ним.
Чуть позже: девочка в платье с оборками ходит между циновок и палочкой прививает пламя всем мискам, которые еще не горят. А потом, наклонившись, берет горсть песка и в одно бесконечно долгое мгновение, которое и называется настоящим, сыплет песок на горящую палочку, крупицу за крупицей, точно пытаясь в этом вечном настоящем увидеть время. Время своей девчачьей жизни, из которой потом возникнет жизнь девушки и жизнь женщины; время своей жизни, в которой будет происходить та же борьба: либо песок потушит огонь, либо огонь переплавит песок в прозрачное стекло.
Мы молчаливы, но каждый по своей причине.
Море в нескольких десятках метров от нас дергается, как хищник на цепи.
4.
Мы ночуем в кемпинге прямо через дорогу от кафе Sunset. Утро, солнце уже встает. Оно восходит на бледном небе и одновременно на стенке палатки.
Ты спишь лицом ко мне, и я рассматриваю вблизи твои приоткрытые губы, слышу твое резиновое дыхание, плотное, но при этом тягучее.
Человек просыпается и смотрит на спящее лицо того, кого он любит, и не знает, что предпринять. Человек просыпается и смотрит на спящее лицо того, кого он любит, а внутри у него легкой тенью чего-то неведомого проносится чувство, что нужно проснуться еще раз. Я рассматриваю твои ресницы: темные у корней, уже в трех миллиметрах от века они заметно бледнеют. Я рассматриваю корочки, прилипшие к уголкам твоих глаз, которые едва приоткрываются и снова закрываются, когда по тебе пробегает последняя рябь сна. Я рассматриваю твои брови, и меня одолевает желание провести по ним пальцем против шерсти и понаблюдать, как волоски ищут привычный наклон. Я едва не заглядываю тебе в ноздри и чуть было не отколупываю ногтем кожу на твоем виске, чтобы узнать, что под ней. Тогда уж и трепанацию черепа надо провести, думаю я.
Ты спишь лицом ко мне, а я будто маленький мальчик, который надеется, что, разбив карманные часы и хорошенько изучив крохотные колесики внутри, он наконец поймет природу времени.
5.
Давай лучше снова делать вид, что мы туристы. “Пиза”, – пишу я.
Сидя в тени наклонной башни, ты гладишь травинки и задумчиво произносишь: “Все-таки самая приятная часть дня – это утро, когда я выбираю, какие трусы надеть”.
Собор, баптистерий и башня сегодня кажутся хрупкими и воздушными, словно безе – или неубранные декорации к какому-то фильму. Сидя на траве, мы забавляемся тем, что наблюдаем за гендерными различиями в композиции обязательных фотографий на фоне башни: мужчины толкают
