отдавался в костях и нашим героям казалось, будто костел прямо у них внутри и мессу можно запросто служить в храме их тел. Поднявшись с кровати, они обычно обнаруживали, что позавтракать нечем, и выбирались на улицу, а выйдя наружу, совмещали завтрак с прогулкой, потому как что еще делать в воскресенье перед обедом?
Так однажды наши герои шли по тихой улице, вдоль которой тянулись низкие домики с палисадниками, Нина щебетала, а Ян раздумывал, не провести ли ему еще одну ночь в Оломоуце – он мог бы отправиться в редакцию прямо с вокзала. Тут Нина что-то пробормотала, и Ян, мысленно уже садившийся за компьютер, истолковал это так, будто она перешлет ему мейлы.
– Какие мейлы? – переспросил он.
Нина вдруг остановилась, и лицо ее залилось краской.
– Ну ты же сказала, что перешлешь мне мейлы.
Она взглянула на него так, словно он дразнил ее.
– Я сказала, что я люблю тебя, милый.
Ян рассмеялся, но у нашей героини на глазах выступили слезы, и до него внезапно дошло:
– Господи, ты же говоришь это впервые!
Нина кивнула.
– Ведь до сих пор ты играла в «черный с белым не бери, “я люблю” не говори»?
Нина кивнула опять и сквозь слезы улыбнулась.
– Я тоже перешлю тебе мейлы, – пообещал Ян и обнял ее так крепко, как только мог. – Я буду пересылать тебе мейлы каждый день.
* * *
Что удивительно, хотя поток событий и откровений нес наших героев куда-то вперед, они сами в то же время были только руслом этого потока. Дни один за другим текли сквозь них – да, это вполне подходящее выражение, которое передает их странное состояние спокойствия, смешанного с волнением. Наши герои чувствовали себя действующими лицами происходящего, но при этом были всего лишь местом действия.
Они тогда познавали друг друга на разные лады, и когда Ян впервые приехал в родной дом Нины, она опять открылась для него по-новому. Ее мансардная комната сохранила приметы прошлой жизни, той, которую наша героиня вела до поступления в университет: мольберт с наброском в жанре ню (по всей видимости, автопортретом), на полке керамические миски, собственноручно вылепленные на гончарном круге, незаконченный бюст незнакомца, в чьем расплывчатом лице протагонист пытался разглядеть себя. Светлые встроенные шкафы, занимавшие целую стену, были заполнены стопками одежды, часть которой досталась по наследству и, как правило, даже ни разу не надевалась, потому что Нина не вылезала из привычных вещей и только изредка удивляла нашего героя, облачившись в брюки с подтяжками или ни с того с сего выудив из кучи тряпок кричащее красное платье с выпускного. Вдоль другой стены тянулась длинная полка, где, как на насесте, ютились Нинины книги, а над кроватью висел плакат к фильму “Бал пожарных”. Стол, за которым Нина, по-видимому, готовила в свое время уроки, служил теперь для складирования всякой всячины; еще в комнате смогла поместиться только кровать. И вот на той самой кровати, под тем самым киноплакатом протагонисту особенно нравилось овладевать антагонисткой: отсюда, из этой девичьей светелки, еще не выветрились ее юные сны, пахнущие розовым перцем.
Дом Нины, солидный дом, где нестыдно родиться, был окружен ухоженным садом и являл собой полную противоположность тому, к чему привык наш герой. Ян рос в квартирах, все его бабушки и дедушки жили в городских домах, разве что в Погоржелице был еще двор с садом и грядками. Нинин дом, однако, стоял посреди сада, и кто-то явно постарался, чтобы здесь можно было найти не только фрукты, овощи и зелень, но и уединение. Тут было где отдохнуть, и был газовый гриль, с которым соседствовал большой круглый стол – место, где летом собиралась вся семья и где отмечали всевозможные торжества. В доме обитало несколько поколений, и это тоже было для нашего героя в новинку: он всегда ездил в гости к бабушке с дедушкой, а здесь они просто спускались на террасу или в сад к общему столу, за который садились и другие родственники, занимавшие дом в нижней части усадьбы. Короче говоря, тут жили сообща, что у нашего героя вызывало восхищение, смешанное с недоумением. Наша героиня, приезжая сюда, тоже часто не могла определиться со своим настроением, пусть и по другой причине. Ян открывал для себя мир, к которому никогда не принадлежал (впрочем, он заявлялся туда как вор и главным образом для того, чтобы выказать себя вором честным), а Нина возвращалась в дом, который чем дальше, тем меньше был для нее родным. Детская непосредственность, сквозившая здесь во всех ее движениях, часто неожиданно сменялась напряжением, если Нина в очередной раз ругалась с родителями или родители ругались с нею. У них, как и практически в любой семье, вокруг привычного совместного сосуществования булькало болото, и через него была проложена узкая гать, сходить с которой настоятельно не рекомендовалось. Если Нина вдруг оступалась, мать принималась на нее кричать, причем Нина отвечала ей невозмутимым спокойствием, всем своим видом игнорируя настоящую причину этого крика, этого немного неумелого, немного отчаянного призыва о помощи. Вдобавок наша героиня в ту пору могла быть чьей-то дочерью только скрепя сердце: как и большинство людей, она в какой-то момент приняла неосознанное решение быть своим собственным потомком.
– Меня бесит, что она постоянно добивается внимания, – жаловалась антагонистка на мать.
– Слушай, это ты можешь распродавать излишки чужого внимания, но не всем же так везет, – подкалывал ее протагонист. – Твоя мать ни в чем не виновата. Неужели никто из вас не замечает, что ей кое-чего не хватает?
– Чего, например?
– Чего-чего. Именно того, чего она добивается. Интереса к себе. Внимания. Разве непонятно?
– И все равно она ведет себя отвратительно, – настаивала героиня.
– Ладно, но тебе же надо что-то с этим делать. Может, дашь ей то, что она выпрашивает, и тогда просьбы прекратятся?
– Тебе хорошо говорить, это не твоя мама.
Мать Нины совершила фатальную ошибку, когда начала – возможно, бессознательно – соперничать с дочерью. Выиграть она, естественно, не могла, но и наша героиня оказалась в проигрыше, по сути дела потеряв мать, и теперь всячески старалась ей за это отомстить: например, когда мама звонила ей по выходным, наша героиня не слушала, что та говорит, а закатывала глаза и размахивала телефоном в воздухе.
– Не лучше ли просто перебить, чем вот так кривляться? – спрашивал протагонист.
– Думаешь, я не пробовала? Но ей хоть бы хны. Она все говорит и говорит – неважно, отвечаю я или нет, здесь я или где-то еще. Ей просто нужно высказаться, вот и все.
– А что если ты и со мной начнешь себя так вести? – выпалил в сердцах наш герой.
Нина слегка смутилась и следующие несколько недель вроде бы изо
