из граненого стакана.
– Сама пока не знаю, – грызя сахар, отозвалась Нюрка.
– Тогда поговорим о ваших делах. Продвинулись ли вы в поисках того, кто больше жизни ненавидит Ольгу Судейкину? Хотя теперь она снова Глебова.
– Узнала, что Ахматова тоже влюблена в Артура Лурье. Скажите, способна она на преступление?
Рудницкий отставил стакан и посмотрел на собеседницу.
Когда-то он сам был таким. Ни на кого не оглядывался, ничьих авторитетов не признавал, ничего не боялся. Возможно, это были лучшие годы его жизни.
– Вы не учли одно важное условие, Анна. Нанять убийцу – дело недешевое. А тут сразу три подряд. Несомненно, преступник рискует, а это значит, куш немалый. Есть ли такие деньги у Ахматовой? Думаю, нет. Заметьте, я не говорю о моральной стороне дела.
– А другие? Саломея Андроникова, Паллада Бельская?
– Это состоятельные дамы, но каков мотив? Что они не поделили с Ольгой? Удалось выяснить?
– Я думала, вы сможете помочь.
– Увы, у моей осведомленности тоже есть предел. Женский круг не интересует меня уже довольно давно, поэтому, кроме сплетен, ничем похвастаться не могу.
– Пригодились бы и они.
– Тогда отвечу коротко – нет. Рад бы вдохновить вас, но нечем.
Нюрка помотала головой, пригорюнилась на мгновение и вдруг глянула на Рудницкого с новым воодушевлением.
– А могла Ольга шантажировать кого-то из них? Есть же у этих дам грехи?
– О! Грехам их несть числа! Но тогда вам придется углубиться в тайную жизнь каждой, а это – бездонный колодец.
– Больше ничего узнать не удалось, – вздохнула Нюрка.
– Выходит, и этот путь пока закрыт?
– Зато есть Кузмин и Судейкин. Не знаю почему, но я уверена: нанял убийцу кто-то из них.
Она не назвала имени Биндюжника и не стала рассказывать о том, что случилось за последние дни.
Почему?
Объяснить складно, наверное, не смогла бы. Просто почувствовала: не все надо вываливать. Даже такому человеку, как Рудницкий.
Аркадий Нестерович снова принялся за чай и вдруг сказал:
– Возможно, мы с вами вообще не в ту сторону смотрим.
– Что вы имеете в виду?
– Уверенность, что преступник принадлежит к ближнему кругу Судейкиной, изначально могла быть ложной.
Нюрка растерялась. Как так? А откуда же тогда он взялся?
Взглянув на нее, Рудницкий кивнул.
– Понимаю. Сам всегда был уверен, что преступника следует искать среди близких жертве. Но, возможно, тут неординарный случай. И вот что еще не дает мне покоя. Можем ли мы быть уверены, что самой Судейкиной ничего не грозит?
Глаза сидящей напротив девушки расширились и стали круглыми, как крошечные голубые блюдца.
– Что вы хотите сказать, Аркадий Нестерович? Убийца подбирается к ней самой?
– А вы не допускали такую возможность?
Нюрка помотала головой.
– Убить Ольгу не составляет никакого труда. Это проще, чем зарезать троих мужчин.
– Верно. Но давайте взглянем на характер преступления в целом. Преступник не просто убивает тех, с кем, скажем так, у Судейкиной были отношения. Он оставляет послание для нее и хочет, чтобы она его поняла.
– Только поняла ли? – задумчиво произнесла Нюрка. – Когда Судейкину вызвали в полицию, она ничего толком объяснить не могла, только пугалась и сразу начинала плакать. Связь с убитыми не отрицала, но на прямой вопрос о куклах не ответила. Твердила одно: это совпадение и ничего боле.
– Назвала тех, кому кукол дарила? Именно этих.
– Все, кроме самой первой, что была найдена у тела Князева, куплены в лавочке. Сейчас как раз допрашивают мальчишку, что их покупал.
– Интересно, для кого?
– Продавщице сказал, для сестры. Но я думаю – для нанимателя.
– А та? Первая? Кому была подарена?
– Вере Комиссаржевской. Ольга тогда работала у нее в театре.
– Вряд ли Комиссаржевская помнит, куда делся ее подарок. Она не простила Ольге, что та сорвала спектакль, уехав с Судейкиным в Москву. Никого не предупредила. Подвела, одним словом. Кстати, там, в Москве, Ольга с Сергеем поженились. Тогда он боготворил ее. Лепил, как Пигмалион Галатею. Ольга была его креатурой. Сергей устраивал ей ангажемент, шил наряды и бесконечно писал ее портреты. Все это длилось год или чуть больше, а потом вдруг оборвалось, причем резко. Да я рассказывал, кажется.
Тяжело вздохнув, Нюрка вдруг призналась:
– Сказать честно, Аркадий Нестерович, я в каком-то тупике. Столько времени проторчала в этом «Привале», а так ничего и не выяснила.
Рудницкому неожиданно захотелось погладить ее по голове, так стало жалко девочку.
Он кашлянул.
– Вы не поверите, но такой момент бывает в любом следствии. Собираешь факты, улики копишь, а ничего не меняется. Преступники на свободе, и кажется, что ты глупее их. Иногда отчаяние охватывает.
– Так и есть.
– Но в какой-то миг то, что ты сделал, перевешивает чашу весов, и все вдруг начинает двигаться. Ты чувствуешь прилив сил, напрягаешься и в конце концов побеждаешь.
– Мне кажется, если это и произойдет, то уж никак не с моей помощью. Я как белка в колесе. Бегу, бегу, а толку никакого.
– Могу сказать одно: продолжайте и, уверен, добежите до финиша.
Он допил чай и поднялся.
– Прошу меня извинить. Пора. Афанасию Силычу передайте поклон. Зайду к нему в другой раз.
Нюрка посмотрела с недоумением. Он вроде хотел дождаться конца допроса?
Даже собралась спросить, но посмотрела на его согнутую, совсем старческую спину и не стала. Спасибо, что поговорил с ней. Это уже немало.
Тятеньку она так и не дождалась. Выскочила навстречу, когда услышала топот ног, и увидела, что арестованного мальчишку торопливо ведут в камеру, а Афанасий Силыч с Бурмистровым и Румянцевым бегут к выходу.
Она даже с вопросами соваться не стала. Поняла, что сейчас сыщикам не до нее.
Послонялась без дела по коридору и несолоно хлебавши пошла восвояси.
В этот вечер в «Привале» снова звучала поэзия. Заглянув в зал, Нюрка увидела худого лопоухого паренька, по виду чуть старше ее самой. Теряясь на слабо освещенной сцене, словно растворяясь в черноте стен, он, размахивая рукой, читал:
Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся6.
Нюрка фыркнула.
Ну вот! Еще один любитель эллинистических стихов! Мало ей Кузмина! И к чему тут Гомер?
Она уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг, будто отвечая на ее вопрос, паренек крикнул ей в спину:
– И море, и Гомер – все движется любовью!
Нюрка замерла.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
