Читаем без скачивания Древний Рим. События. Люди. Идеи. - Сергей Утченко

Вслед за триумфом Цезарь сложил с себя звание консула sine collega и провел выборы новых консулов на остающиеся три месяца. На эти же три месяца вместо городских префектов, очевидно, были избраны преторы и квесторы (в соответствии с законом Цезаря о магистратах). Таким образом, положение государства как будто полностью нормализовалось: последняя кампания гражданской войны победоносно закончена, видимые враги сокрушены, управление Римом и провинциями все более входило в упорядоченную колею, сам же Цезарь, окруженный неслыханными до того в Риме божескими почестями, пребывал на вершине славы и могущества.

Именно отсюда берет истоки мифологизация личности Цезаря, представление о нем как о гении и сверхчеловеке. Это представление начало складываться еще у современников, подтверждением чего в первую очередь могут служить соответствующие высказывания Цицерона. Однако следует отметить, что суждения современников и ближайших потомков были куда сдержаннее и реалистичнее, чем неумеренные восторги новейших историков. Это обстоятельство совершенно справедливо подчеркнул в своей интересной работе Штрасбургер, указав на то, что Цезарь, даже в глазах своих ближайших сторонников, не был великим государственным деятелем и реформатором. Истинным преобразователем государства, по мнению Штрасбургера, следует считать не Цезаря, но Августа.

Что касается оценки Цезаря в новой и новейшей историографии, то необходимо сразу же оговориться: литература, посвященная данному периоду римской истории и, в частности, деятельности и личности самого Цезаря, необозрима. Поэтому мы остановимся лишь на нескольких, представляющих наибольший интерес работах.

Пожалуй, первым и достаточно ярким примером телеологической и вместе с тем восторженной оценки личности (и деятельности) Цезаря является оценка, данная еще в первой половине прошлого века Друманом, который, чрезвычайно высоко ставя Цезаря, одновременно весьма презрительно третировал Цицерона. Такой взгляд был прежде всего определенной реакцией на отношение к двум указанным деятелям Нибура, ибо последний высказывался о них диаметрально противоположным образом. Но, пожалуй, наиболее характерная черта всего построения Друмана — телеологизм: по его мнению, Цезарь вынашивал планы достижения единовластия и установления абсолютной монархии чуть ли не с юношеских лет: еще при жизни Суллы он понимал, что республика себя изжила; Помпей и Красс были лишь пешками в его руках; завоевание Галлии являлось сознательной подготовкой гражданской войны, т. е. борьбы за единовластие.

В своей оценке личности и деятельности Цезаря Друман был до известной степени предшественником Моммзена. Оценка же (или, вернее, апология) Цезаря, высказанная в свое время Моммзеном, оказала и продолжает оказывать огромное влияние на современную западную историографию. Это не значит, конечно, что все последующие исследователи безоговорочно присоединялись к Моммзену, но почти все воздавали должное силе и «неотразимости» его характеристик, а те, кто пытался дать иную оценку Цезаря как исторической личности, все же невольно отталкивались в своей полемике от образа, столь ярко обрисованного Моммзеном.

Цезарь для Моммзена — беспримерный творческий гений, первый и единственный император, идеальный монарх. Он великий полководец, оратор, писатель, но все эти свойства являются для Цезаря второстепенными, всем этим он стал только потому, что был в полном смысле слова государственным человеком (Staatsmann). Основная же особенность его деятельности как государственного человека — полнейшая гармония. Поэтому ему и удавалось то, что было недоступно другим государственным деятелям: сплочение под своей властью самых разнородных элементов и «коалиций», т. е. проведение надсословной, надклассовой политики, результатом которой было возрождение римской и эллинской «наций». Давно известно, что на моммзеновскую оценку Цезаря, грешащую, кстати сказать, достаточно ярко выраженным телеологизмом, оказали большое влияние события 1848 г., и эта оценка в какой–то мере отражала чаяния немецкой либеральной буржуазии, мечтавшей об объединении Германии под властью надклассового, но демократического (!) монарха.

Наиболее яркой реакцией на моммзеновскую апологию Цезаря была точка зрения Ферреро. Обычно его «Величие и падение Рима» даже в буржуазной историографии расценивается как произведение блестящее по форме, но дилетантское по существу, принадлежащее перу скорее памфлетиста, чем ученого. Что касается характеристики Цезаря, то она вытекает у Ферреро из его отрицательного отношения к телеологизму Друмана и Моммзена. Но это отрицательное отношение высказано, пожалуй, слишком прямолинейно. Для Ферреро Цезарь никакой не государственный деятель, но блестящий авантюрист, иногда реализующий дерзкие планы, иногда оказывающийся игрушкой обстоятельств и случая. В начале своей политической карьеры Цезарь стремился добиться примирения между аристократами и демократами, в соответствии с учением Аристотеля; как консул он пытался установить умеренно–демократический строй по Периклову образцу. Ферреро считает, что Цезарь всячески стремился избежать гражданской войны, но допускал ошибку за ошибкой. После окончательной победы в этой войне положение Цезаря оказалось, как ни странно, отнюдь не прочным; восстановить государство он тоже оказался не способным, о чем свидетельствует вся его организаторская деятельность, а расчеты на войну против парфян как на предприятие, которое может в корне изменить политическое положение, были, конечно, совершенно фантастическими.

Эд. Мейер в неоднократно упоминавшейся уже работе «Монархия Цезаря и принципат Помпея» противопоставляет понятия двух государственных систем: принципата и монархии. Принципат — по существу республиканская система; во главе государства стоит сенат, а принцепс сената является охранителем и защитником республиканских устоев. Теоретическое обоснование подобного государственного устройства дал Цицерон в трактате De re publica, практическое же осуществление это устройство нашло в принципате Помпея, а затем в политической системе, установленной Августом. Что касается Цезаря, то ему подобная система была чужда, он стремился к превращению Рима в монархию эллинистического типа. Характеристике Цезаря и его политических целей, помимо отдельных замечаний, рассеянных по всему тексту, посвящены две особые главы: «Личность и цели Цезаря» и «Цель Цезаря. Абсолютная монархия».

Эд. Мейер пытается дать определение не только политических целей Цезаря, но и его «индивидуальности», причем стремится это сделать исходя из оценки характера «революционной обстановки». Он, по мере сил и возможностей, избегает телеологических «предсказаний». Что касается его мнения о Цезаре как о государственном деятеле, то оно достаточно высоко, и он решительно возражает против «часто выдвигаемого упрека, что Цезарь действовал лишь исходя из потребностей текущего момента и не создал ничего долговечного»; наоборот, «скорее образ, который он хотел придать государству, стоял перед его глазами совершенно ясно, и он осуществил его вполне последовательно в объеме, в котором это вообще было возможно в отпущенный ему краткий срок». Эта последняя фаза свидетельствует, на наш взгляд, о том, что Эд. Мейеру в его оценках деятельности Цезаря не удалось все же в полной мере освободиться от телеологического подхода.

В чрезвычайно интересной работе Сайма дается довольно трезвая и осторожная оценка Цезаря. Политические цели последнего определялись, по мнению автора, стремлением ликвидировать последствия гражданской войны. Поэтому автократизм Цезаря в значительной степени был вынужденным. Что касается стремления Цезаря создать из Рима монархию эллинистического образца, то Сайм не без оснований считает все эти планы и идеи домыслом современных нам историков.

Из русских историков на деятельности Цезаря и ее оценке в свое время довольно подробно останавливался Р. Ю. Виппер. Для него также характерно стремление отойти от телеологического взгляда на деятельность Цезаря. Он пытается рассматривать эту деятельность — как, впрочем, и самую личность Цезаря — в аспекте социальной истории поздней Римской республики.

Р. Ю. Виппер говорит о Помпеевом принципате и о «политико–религиозной» идее восточного «царства» с «его апофеозом». У Цезаря, очевидно, после посещения Египта и Сирии наблюдается это «влечение к Востоку, его формам жизни, обстановке, религиозным обрядам и понятиям». По мнению Р. Ю. Виппера, Цезарь, который в начале своей политической карьеры выступал в качестве «союзника римской демократической оппозиции», постепенно все дальше и дальше отходит от этих кругов. Он становится представителем «военного империализма», солдатским вождем, абсолютным монархом, опирающимся на военную силу. Однако это не является признаком прочности и устойчивости его «правительства». Все в большей степени Цезарь оказывается в зависимости от своих легионов и от «штаба своих военных фаворитов». Парадоксальность его положения заключается в том, что на вершине своего успеха он остается без «опоры против того самого элемента, который дал ему победу».