Читаем без скачивания Нераскаявшаяся - Анн Бренон

— Он повез на телеге бочки в Лабастиду де Конгост, — проворчала вдова, пропуская в дом старшего брата невестки.

Стоявшая в глубине залы Гильельма подняла голову и радостно заулыбалась. По котрасту с этой улыбкой на ее щеке резко выделялся переливающийся фиолетовыми оттенками синяк. Какое–то время она так и стояла, не двигаясь, не зная, что делать. Наконец она оторвалась от сундука, у котрого застыла в оцепенении, и, отряхнув руки и передник от муки, она бросилась к Пейре, приветствовала и обняла его.

— Я пришел попрощаться, — сказал пастух. — Я сделал все, что хотел, купил шесть баранов. Вот только зайду еще в Монтайю, а там сразу же вернусь к себе, на летние пастбища на горе д’Астон, над Шатоверденом. — Он бросил взгляд на тучную Эрмессенду и продолжал, сдерживая ухмылку. — Пока что мой хозяин, Бертомью Буррель, сам охраняет скот и ждет моего возвращения. Я не могу оставлять его там надолго, да еще и с моими сырами. Он ведь мэр города, а не пастух…

— Но ведь он хозяин! — кисло заметила вдова, не понимая, отчего так веселится юный гость.

Гильельма все еще не могла понять, что замыслил ее брат, и сообразив, что он не хочет говорить всего при людях, решила пригласить его пообедать.

— У тебя ведь будет время поесть с нами?

Пейре поспешно согласился, и свекровь, скрепя сердце, вынуждена была смириться. Чтобы продемонстрировать вежливость и гостеприимство, она послала мальчика за кувшином вина, сама открыла ларь с хлебом, засуетилась вокруг котелков. Она даже попыталась изобразить благодарность, когда Пейре вытащил купленный им сыр. Но трапеза проходила в напряженной и холодной атмосфере, несмотря на дружеское расположение и неуемную общительность пастуха. Он смотрел на суровое и почти враждебное лицо сестры, на котором застыло хмурое выражение, на ее очень бледное лицо, на котором так сильно виднелись следы побоев. Это лицо оживлялось каким–то внутренним жаром только тогда, когда Гильельма смотрела на него. Брат не мог оторвать глаз от ее ужасного синяка. Он думал об утреннем разговоре с Арнотом Белотом. Как могло случиться, что такая красивая и гордая девушка отдана этой грубой скотине, когда столько прекрасных юношей влюблялись в нее, в том числе и тот, кого она сама желала?

Наконец молодой пастух поднялся из–за стола, и с истинным облегчением покинул дом. Сестра пошла проводить его, чтобы на углу улицы, в ясном свете послеполуденного солнца напоследок попрощаться с ним.

— Ну вот, я простился с вдовой Пикьер, а теперь и с тобой мне придется надолго расстаться. — громко провозгласил Пейре. — Ведь и летом и зимой у меня редко выдается возможность покидать свою отару. Возможно, я еще вырвусь на ярмарку в Тараскон или Сен — Мишель. — Тут он значительно поглядел на сестру, которая словно окаменела и закусила губу от отчаяния, и тихо прошептал. — Никаких проблем. Все улажено. Все будет хорошо. Я просто должен еще раз подняться в Монтайю и объяснить все отцу. Я вернусь через три дня. Жди меня на том лугу, где ты развелась с мужем, и будь готова.

— Я всегда готова бежать, — таким же шепотом заявила Гильельма. — Это ты не забудь вернуться за мной…

Она снова замахала рукой Пейре, словно прощаясь с ним и, смеясь, вытянула худые пальцы руки, на которой не было кольца:

— Никто ничего не заметил!

ГЛАВА 25

17 ИЮНЯ 1306 ГОДА

Из страха, что его узнают, я сказал (еретику), что было бы лучше, если бы мы вместе пошли к сарацину по имени Моферрет, который в течение месяца вместе со мной был пастухом, и что мы можем пообедать у него (…). Когда мы пришли в дом этого сарацина, то его мать подала нам еду: сухие фиги, виноград, зелень, хлеб и вино…

Ни Пейре, ни Гильельма не забыли об условленной встрече на лугу, на берегу реки Тоуйре, на том месте, откуда виднелись горы.

Пейре пришел из Монтайю. Он ушел оттуда на рассвете, быстро спустился по ущелью Лафру, а когда солнце поднялось над вершинами гор, уже шел по Плантаурель, пересек расщелину Конгост и счастливо достиг плодородных холмов земли д‘Ольме.

— Красивые они, эти зеленые холмы, — заметил он сестре, опустившись рядом с ней на траву. — Но я предпочитаю наши горы. Воздух там прозрачнее, солнце ярче. Ах, если бы ты видела, как отблескивают золотом завитки шерсти овец в Каталонии под зимним солнцем. Тогда мое ремесло пастуха кажется мне самым прекрасным в мире. Если бы я выбрал другой способ жизни, у меня бы никогда не было такой свободы.

— И мне также, — призналась Гильельма, — не хватает гор. — Эти холмы кажутся мне такими тягостными. Я не могу здесь дышать. А знаешь ли ты, как в Рабастен? Как выглядит место, куда мы пойдем? А в Альбижуа? Там есть горы?

— Боюсь, что нет, — ответил Пейре. — Кажется, там еще более равнинная местность, чем здесь, но зато там плодородная земля и тучные волы… Да ведь ты собиралась изменить свою жизнь, Гильельма! Я уверен, что на самом деле тебе тяжело дышится здесь из–за семьи Пикьеров!

Гильельма засмеялась, навзничь упав в траву. Она была одна, рядом с братом, и к ней вернулись веселые повадки ребенка, совсем как в былые времена, когда они были детьми и веселились по утрам в горной вышине Монтайю. Но Пейре не был уже тем тихим, по–детски ласковым подростком. Гильельму это радовало и восхищало. Крупный, сильный, с благородными жестами, высоко поднятой головой, ясным взглядом, для нее он всегда оставался старшим братом. Неожиданно она заметила, как он, улыбаясь, нащупывает что–то в кошеле, который висел у него за поясом. Наконец он вытащил оттуда какой–то предмет, маленький, легкий, словно змеящийся и ускользающий меж пальцев:

— Это тебе, — сказал он. Я принес его из королевства Валенсия. Сарацины любят делать такие украшения из кожи; они самым непостижимым образом очень тонко выделывают ее. Взгляни, какая работа! Сарацин, у которого я это купил, сделал украшение специально для меня. О, я его хорошо знаю. Это мой друг, Моферрет, из племени Бени Лупп. Если Бог захочет, и я снова вернусь в Тортозу, то встречу его опять…

Восхищенная Гильельма одела на шею длинный шнурок с подвешенным на нем маленьким диском из красиво выделанной красной кожи, инкрустированный раковинами и медными бусинками. Она раскраснелась от удовольствия:

— Брат, это украшение для меня намного дороже, чем кольцо, от которого я избавилась… Вот с ним я никогда не расстанусь. А ты тоже, хоть иногда, будешь думать обо мне там, далеко, в земле Сарацин?

— Одним январским утром я ушел из Монтайю, преисполненный забот о тебе. И эти мысли не оставляли меня все то время, пока я стерег овец на зимних пастбищах. Я все время сомневался, сможет ли отец выбрать для тебя достойную партию, и я всегда знал, что такую девушку, как ты, трудно подчинить и заставить исполнять чужую волю. Поэтому, по возвращении в Акс, я очень боялся услышать тревожные вести о тебе.

— Я попросила Берната напомнить тебе о твоем обещании, чтобы ты вместе с ним помог мне уйти от…

— Ты позвала меня, и я пришел, Гильельма…

Гильельма, сердце которой растаяло от сарацинского подарка, бросилась к брату, благодарно пожала ему руки. Тогда Пейре стал во всех подробностях рассказывать ей о своем возвращении в Акс. Это было в последние дни апреля. Он только загнал отару в овчарню Бертомью Бурреля, как хозяин послал его нарубить дров за домом. Там он встретил Берната Бэйля, младшего сына доброй На Себелии, который передал ему, что мать хочет поговорить с ним. Пейре оставил свой топор и дрова, одел широкий плащ, пошел в дом Себелии Бэйль, поднялся в ее фоганью на втором этаже… А там уже ждали его друг Бернат Белибаст и добрый человек Фелип де Кустаусса. Они оба сидели у очага, а их добрая хозяйка хлопотала, готовя еду. Пейре откинул капюшон, приветствовал и обнял своих друзей, а Фелип благословил его.

— Однако я не могу остаться здесь надолго! — сказал Пейре. — Меня ждет Бертомью.

— Тогда разберись со своими делами и возвращайся скорее, — ответил Бернат. — Нам нужно поговорить. Твоя сестра Гильельма нуждается в тебе, она зовет тебя. — Тут На Себелия тоже подала голос:

— Я думаю, что завтра вам троим следует подняться в Монтайю и увидеться с твоим отцом. Попроси Бертомью, чтобы он освободил тебя от работы на сегодняшний вечер и на завтрашнее утро. — И словно умалчивая о чем–то, она добавила:

— Пусть от моего имени хозяина попросят об этом его жена Эксклармонда и дочь Беренгария. Им он не откажет.

Так и случилось — подвел итог Пейре. — Обе дамы стояли на дороге добра, и Бертомью им не отказал. Тем же вечером я вернулся в дом госпожи Себелии Бэйль, и Бернат обо всем мне рассказал. А добрый человек Фелип проповедовал нам о браке. Добрая Себелия воскликнула, что она не оставит такую милую молодую девушку как ты, да еще и добрую верующую, во власти злого человека. Она поведала нам о мытарствах своего собственного брака, и сказала, что очень счастлива, что ей удалось разорвать свой брак еще до того, как она умерла бы от горя. Той ночью я спал вместе с Бернатом, и мы с ним очень долго беседовали и о многом переговорили… Я хорошо понимал, как он желает, чтобы ты вырвалась из–под власти своего мужа, но признался ему, что с моей точки зрения это дело выглядит не таким уж простым. Однако слова госпожи Себелии Бэйль, которая говорила о своем собственном горьком опыте, и обо всем, что ей довелось пережить, прозвучали для меня более убедительно…