Читаем без скачивания Нераскаявшаяся - Анн Бренон

Ночью, в час первых петухов, Гильельма присоединилась к старшему брату, ожидавшему у распятия возле кладбища. Она взяла с собой полотняную котомку, в которую положила свадебное платье и покрывало, которое она принесла из Монтайю — своё приданое. Той ночью двое молодых людей ушли дорогой на Мирпуа.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЕРЕТИЧКА

III. ВСТРЕЧА В ДЕНЬ СВЯТОГО ИОАННА

Рабастен: 1306 — 1308

ГЛАВА 26

21 ИЮНЯ 1306 ГОДА

Can vei la lauzeta mover

De joi sas alas contra.l rai…

Люблю на жаворонка взлет

В лучах полуденных глядеть,

Все ввысь и ввысь — и вдруг падет,

Не в силах свой восторг стерпеть

Ах, как завидую ему,

Когда гляжу под облака,

Как тесно сердцу моему,

Как эта грудь ему узка…

Мирпуа, потом Бовиль, потом Караман. Потом спросить дорогу.

Когда они миновали Мирпуа, то сначала незаметно, а после Монферранд и Авиньонет все явственнее, пейзаж становился все более и более изрытым оврагами. Очертания холмов выделялись резче и круче. С вершины на вершину, с подножия на гребень змеилась дорога, петляя так, словно она вела совсем не туда, куда они направлялись. Каждый раз, спускаясь в долину меж холмами, они словно тонули под лиственными сводами высоких и очень зеленых деревьев, терялись в просторах широких полей. Хутора жались вокруг церквушки и трех могил, люди работали или шли куда–то по своим делам. Они здоровались с ними, просили воды. Им указывали источник, где можно было напиться и наполнить флягу. На развилках они колебались, по какой дороге идти дальше. Они боялись сбиться с пути. Чтобы избегать лишних расспросов, они шли за ветрами и запахами, искали следы повозок. На каждой вершине они вновь видели горизонт. Впереди, к северу, куда они направлялись, открывались золотистые холмы Лаурагэ с указующими в небо перстами колоколен, расставленных, как дорожные вехи. Позади себя, на юге, всякий раз, как они оборачивались, в не рассеивавшейся с раннего утра до самого вечера жаркой дымке, видели ломаную линию родных гор, охряных и голубых, отступавших все дальше и дальше.

Бовилль был расположен во впадине между холмов. Едва показался замок с церковью и сгрудившиеся вокруг них дома, лоскутки полей и фруктовых садов, как уже город резко спускался вниз по склону холма, в долину. Колокольня же Карамана, наоборот, рвалась вверх, подобно светочу далекого маяка, и к ней сходились все дороги. На каждой вершине, на которую взбирались юные путешественники, следуя на север, перед тем, как снова спуститься вниз, они смотрели, не исчез ли из их поля зрения этот дорожный указатель, колокольня Карамана.

В первую ночь спали мало. Несколько часов возле костра, прижавшись друг к другу, в двух шагах от бастиды Мирпуа, на берегу реки Эрс. Даже во сне Пейре крепко сжимал свой длинный пастушеский посох. Когда они проснулись с первыми лучами солнца, Гильельма, расправляя помятую одежду и вдыхая свежий утренний воздух, сказала брату с искренней улыбкой, что давно она уже так хорошо не спала. Потом она вытащила из котомки кусок хлеба и остатки вчерашнего сыра. И когда красивые зубы ее брата расправились со всей этой провизией, она поднялась со своего ложа их речной гальки, опустилась на колени у воды и, брызгаясь во все стороны, стала умывать лицо, шею и руки. Пейре смотрел на нее и смеялся:

— Ты теперь будешь совсем как новая, — говорил он, — как раз для новой жизни. Даже этот твой ужасный синяк на лице почти исчез! Это волшебная вода, она возвращает красоту.

В тот день, пройдя мост Мирпуа и взобравшись на первые холмы, с которых видны были Пиринеи, они покинули земли Маршала де Леви и беспрепятственно вступили в Лаурагэ, принадлежавшее сенешальству Тулузы. Повсюду они встречали города с открытыми воротами, охраняемыми беззаботными стражами, которых мало интересовали молодые путешественники, идущие налегке. Им достаточно было сказать, что они из Сабартес и идут в паломничество. Пейре пришлось раскошелиться на вершине Пеш Луна, где стояли ветряные мельницы, чтобы купить хлеба.

Они также купили сыра на несколько су, и после этого пошли к Кумьес, Монферранд, а потом на Авиньонет. Они открывали для себя мир, построенный из розовых кирпичей. Ветер, мало–помалу, все усиливался.

Укрепления, ворота, кафедральный собор и очень красивые дома города Авиньонет, выстроенные совершенными ровными линиями вдоль мощеных улиц, казались еще более розовыми в свете заходящего солнца. Они успели попасть в город до закрытия ворот, а стража тоже не очень интересовалась входящими. И высокая колокольня, непрестанно отбивающая положенные часы, и красивые, в одну линию, ряды домов, с вычурными, украшенными деревом и кирпичом фасадами — все это казалось удивительным двум юным горцам. Конечно, предместья были построены в обычной манере — маленькие, беспорядочно разбросанные домишки, кое–как сложенные из брикетов высушенной глины, тряпья и дерева. Но им представлялось, что все центры городов в Лаурагэ выложены розовым кирпичом и выглядят красивее некуда. По сравнению с Авиньонет, Акс и Ларок д‘Ольме казались выстроенными кое–как бургадами.

— Сегодня вечером мы будем ужинать и спать в корчме, — заявил Пейре, не допускающим возражений тоном. Гильельма не знала, как на это реагировать. Идея, в общем–то, ей нравилась, однако… — Но ведь хозяин корчмы может спросить нас, куда мы направляемся, — задумался и себе пастух. — Возможно, Бертран Пикьер уже начал поиски, и о нас уже спрашивают по всем дорогам и во всех корчмах.

Они обошли целый город, пока не нашли подходящую корчму за северными воротами, на дороге на Караман. Пейре попросил место для ночлега, а также позволения поджарить яйца и копченую грудинку, которые они купили в городе. Полная женщина, хлопотавшая над котлами, широко улыбнулась:

— По–моему, вы очень проголодались, молодые люди, и у вас такой забавный акцент — так говорят в горах! Смотрите, у меня уже готов вкусный суп, густой, из сушеного гороха, им можно хорошо набить брюхо. Могу добавить сала, если хотите…

Они поспешно согласились на сало, а в это время хозяйка корчмы к ним приглядывалась, внимательно рассматривая молодую женщину, худую и смуглую, в запыленном платье, с котомкой за плечом, и к сильному, веселому блондину с посохом в руке. Внезапно она заметила, что в их лицах есть какие–то общие черты, какое–то сходство.

— Вы муж и жена? Вы будете спать вместе?

— Нет, — сразу же без запинки ответил пастух. — Гильельма — моя сестра. Мы идем в паломничество по воле наших родителей.

Женщина воскликнула:

— А! Хорошо! Вы как раз на дороге в Рабастен, а там собираются все, кто хочет отправиться в Сантъяго де Компостелла. Там есть для этого специальный странноприимный дом, большой и удобный. Завтра вам нужно идти на Караман…

Пейре закусил губу, чтобы не рассмеяться, а Гильельма широко улыбнулась. Чтобы запутать следы, лучшего способа и не придумаешь. И теперь страшиться ничего не нужно. Изо всех сил следуя своему искреннему порыву и вырываясь из–под власти Бертрана Пикьера, Гильельма даже не задумывалась о возможной реакции своего бывшего мужа. Молодая женщина чувствовала себя в абсолютной безопасности — она входила в новый мир, открывая для себя все новые и новые его грани: гряды холмов, розовые города, рвущийся в небо ветер, ночи, освещенные, словно лучами звезд, огоньками в домах добрых христиан. Мир, где никто не посмеет ее тронуть, где она сама будет решать, как ей жить, и никто не будет диктовать ей, как себя вести. Караман, Рабастен, Тулузэ, Альбижуа — все эти незнакомые слова имели для нее только один смысл и только один вкус — свободы, и этот новый мир открывал перед нею невиданные просторы.

В глубине широкой залы, напротив маленького окна, открытого навстречу теплому вечернему ветру, бродячий певец, жонглер, начал наигрывать мелодию на струнном инструменте вроде виолы или цитры. Пейре и Гильельма, еще сидя за столом, за остатками своего роскошного ужина, были поражены этой длинной жалобной песнью, этим вибрирующим призывом, прорезавшим сумерки. Забыв про усталость, с присущей юности страстностью, они вслушивались в эти звуки и пытались рассмотреть певца; но в полумраке залы они могли различить только темный силуэт человека, перебирающего аккорды, так трогавшие их сердце. Взволнованный до глубины души, Пейре взял со стола сальную свечу, бросавшую на них блики света, и медленно поднялся.

— Подойдем поближе, — предложил он сестре.

Они оба приблизились к музыканту, все так же перебиравшему струны, и присели рядом с ним, на соседней лавке. Свечу они поставили на угол стола; ее огонек задрожал, и музыкант поднял глаза на двух молодых людей, улыбнувшись им далекой печальной улыбкой. При свете стало видно, что это — молодой человек, очень смуглый и худой, с мрачным и затуманенным взглядом, тяжелой копной волос, перевитых какой–то блестящей тканью. Он держал у себя на коленях закругленный инструмент овальной формы, одной рукой двигая по древку, регулируя его гриф, а другой — касался струн деревянным смычком. Звуки поднимались и затихали, медленно аккомпанируя песне. А сама песня, так же медленно, взлетала ввысь. Затем жонглер согнулся над маленьким деревянным инструментом, прижал его к плечу и стал долго выводить смычком мелодию — тихую, ласковую, вычурную, струящуюся словно вода по гальке, шелестящую, подобно ветру в листве.