– Пятьдесят или шестьдесят тысяч воинов. Но, конечно, не у каждого есть винтовка. Большинству придется довольствоваться более примитивным оружием, вроде отравленных дротиков и стрел.
Тревожный ропот пробежал по рядам толпы.
– Многих из нас убьют, – бесстрастно продолжал Дантон. – Пусть: мы готовы к этому. Каждый ньютаитянин будет сражаться как лев. На одного вашего воина обрушится тысяча наших. Кроме того, к нам, конечно, примкнут наши родичи с соседних островов. И каких бы жертв и бедствий это нам ни стоило, мы опрокинем вас в море. Я сказал.
Дантон повернулся и горделиво зашагал к джунглям.
– Ну а теперь-то можно прихлопнуть его? – взмолился часовой.
– Опусти винтовку, дурень! – рявкнул Симеон. – Погоди, Данта! Я думаю, мы поладим. К чему нам зря проливать кровь?
– Я согласен, – степенно ответил Дантон.
– Что вы требуете от нас?
– Равноправия.
Старейшины, не сходя с места, принялись совещаться. Симеон выслушал их и направился к Дантону.
– Это требование исполнимо. Больше вы ничего не хотите?
– Нет, больше ничего, – ответил Дантон. – Если, разумеется, не считать того, что для скрепления договора главенствующим родам хаттеритов и ньютаитян надлежит связать себя нерасторжимыми узами. Мы предлагаем брак.
Старейшины опять посовещались, и военачальник получил новые наставления, столь сильно взволновавшие его, что на шее у него вздулись жилы. Впрочем, Симеон усилием воли овладел собой и, поклонившись в знак повиновения старейшинам, прошествовал к Дантону.
– Старейшины уполномочили меня, – сказал он, – предложить тебе кровное братство. Мы с тобой, как представители главенствующих родов, смешаем кровь и после свершения этой трогательной, чисто символической церемонии преломим хлеб, посыплем его солью…
– Э, нет, – ответил Дантон. – У нас на Нью-Таити такое не принято. Я настаиваю на браке.
– Но, черт возьми, любезный…
– Таково мое последнее слово.
– Мы никогда не согласимся! Никогда!
– Значит, будем воевать, – объявил Дантон и удалился в джунгли.
Он и впрямь был не прочь начать войну, хотя и не представлял себе, каким образом один-единственный туземец сможет вести военные действия против большого отряда вооруженных мужчин.
Дантон пытался что-нибудь изобрести, когда к нему явились Симеон и Анита.
– Твоя взяла, – сердито буркнул Симеон. – Старейшины согласны. Хаттеритам осточертело порхать с планеты на планету. Мы сталкиваемся с проблемой туземцев не в первый раз, и, куда бы мы ни перебрались, нам от нее, наверное, не избавиться. Мы сыты ею по горло и предпочитаем… – Симеон судорожно глотнул воздух, однако мужественно договорил: – Согласиться на ассимиляцию. По крайней мере, так решили старейшины. Я лично выбрал бы войну.
– И потерпели бы поражение, – заверил его Дантон, вдруг почувствовав себя в силах в одиночку расправиться с хаттеритами.
– Возможно, – согласился Симеон. – Впрочем, если бы не Анита, нам пришлось бы воевать.
– Почему?
– А потому, любезнейший, что во всем лагере она единственная девушка, которая согласна выйти замуж за голого и грязного язычника-дикаря!
Итак, они поженились, и Данта, именуемый отныне Другом Белого Человека, принялся помогать хаттеритам в покорении новых земель. Пришельцы, в свою очередь, приобщили его к чудесам цивилизации. Данту научили играть в такие игры, как бридж, „Станьте в круг“. Вскоре хаттериты построили первую подземку, чтобы, как все цивилизованные люди, давать разрядку своей агрессивности. Данту посвятили и в эту игру.
Как ни старался он проникнуться духом этой классической забавы землян, она оказалась недоступной для его примитивной натуры. Вместе с женой он кочевал по планете, передвигаясь вслед за границей, дабы быть как можно дальше от угнетавших его благ цивилизации.
Данту часто навещали антропологи. Они записали все истории, какие он рассказывал своим детям: древние и прекрасные нью-таитянские легенды о небесных богах и водяных демонах, о духах огня и о лесных нимфах; о том, как Катамандуре было велено создать мир из ничего всего за три дня и какая награда его ожидала; что сказал Джевази, повстречав в подземном царстве Хутменлати, и как странно закончилась их встреча.
От антропологов не ускользнуло сходство нью– таитянских легенд с некоторыми из земных, что послужило основанием для целого ряда остроумных теорий. Их внимание привлекали также исполинские статуи из песчаника, найденные на главном острове Нью-Таити, зловещие, колдовские изваяния, которые, увидав однажды, никто уж не мог позабыть. Вне всякого сомнения, они были созданы некой пренью-таитянской расой, обитавшей на планете в незапамятные времена, которая вымерла, не оставив по себе следов.
Но гораздо больше интриговало ученых загадочное исчезновение самих ньютаитян. Беспечные, смешливые, смуглые, как бронза, дикари, превосходившие представителей любой другой расы ростом, силой, здоровьем и красотой, исчезли с появлением белых людей. Лишь немногие из старейших поселенцев могли кое-что припомнить о своих встречах с аборигенами, но и их рассказы не внушали особого доверия.
– Мой народ? – говорил Данта любопытным. – О, мой народ не перенес болезней белых людей, их машинной цивилизации, их грубости и деспотизма. Мои родичи теперь в ином, более счастливом краю, на Валгуле, там, за небом. Когда-нибудь и я уйду туда.
И, слыша это, белые люди почему-то чувствовали себя виноватыми и старались быть как можно ласковее с Дантой, Последним Туземцем.
Идеальная женщина
Мистер Морчек пробудился с ощущением какого-то кисловатого привкуса во рту. Последнее, что он помнил со вчерашней вечеринки, устроенной Триад-Морганом, был раскатистый смех Джорджа Оуен-Кларка. Ах, какая была вечеринка! Жители всей Земли праздновали начало нового тысячелетия. Наступил 3000-й год! Всеобщий мир и благоденствие, счастливая жизнь…
– Вы счастливы? – с хитрой улыбкой спросил Оуен-Кларк, слегка пошатываясь от принятого. – Я имею в виду, счастливы ли вы со своей милой женушкой?
Какая бестактность! Все знали, что Оуен-Кларк был сторонником примитивизма, но это еще не давало ему права соваться в чужие дела. Только потому, что сам Оуен-Кларк женат на обычной женщине, которых теперь называют Примитивными?
– Я люблю свою жену, – с достоинством отвечал Морчек. – Она намного нежнее и заботливее, чем та неврастеничка, которую вы называете своей женой.
Но, конечно, примитивистов трудно пронять: у них толстая шкура. Примитивисты любят недостатки своих жен больше, чем их достоинства, – они просто обожают их капризы.
Улыбка Оуен-Кларка сделалась еще загадочнее, и он сказал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
