Читаем без скачивания Кривые деревья - Эдуард Дворкин

Умереть красиво, как большей частью погибают в романах их чистые и прекрасные героини, очевидно не получалось. Узкий лоскут земли между двумя доходными домами, сужавшийся тупик, кирпичная ловушка, в коей оказалась Любовь Яковлевна, ни при каких условиях не могла быть признана соответствующей действию декорацией.

Выказавшаяся из-за облаков луна являла обреченному взору картину до крайности неприглядную. Замкнутое тесное пространство завалено было разнокалиберным мусором, повсюду угадывались замерзшие кучки экскрементов, помимо всего, одуряюще несло свежими. Содрогнувшись от одного предположения, молодая дама со всей серьезностью озаботилась, не угораздило ли ее упасть спиною на нечто этакое.

Меж тем время шло, но ничего не переменялось. Ужасный призрак все так же склонялся над нею с очевидной целью, костлявые руки по-прежнему нависали над ее горлом, и смерть стояла совсем рядом — но железные пальцы маньяка никак не касались замечательно нежных трахей… не переставая пронзительнейше взывать о помощи, молодая писательница заметила, что губы отвратительного привидения, по всем канонам должные застыть в кровожадной ухмылке, в действительности дергаются так, как будто бы негодяй и насильник пытается в эмоциональной манере сообщить ей важные сведения.

И в самом деле!

Несказанно изумленная, напрягши слух, начала различать она отдельные слова. Вполне учтиво он обращался к ней по имени-отчеству… просил ее… заклинал поверить. Но поверить кому, чему?.. Досадливо помотав головою, Любовь Яковлевна попыталась проникнуть в суть, но бесконечный надрывный крик закладывал уши.

Пришлось замолчать, и тут все стало отчетливо слышно.

— …Любовь Яковлевна… достопочтенная Любовь Яковлевна, — наклонясь к ней, с напором и страстью произносил Черказьянов, — я прошу, я заклинаю вас поверить мне, хотя и понимаю, что не заслуживаю вашего доверия!.. Что же вы лежите? Здесь скверно. Давайте, я помогу вам подняться…

Просунувши руки под нее, он поставил молодую женщину на ноги и точными взмахами кожаной перчатки сбил с ее спины приставшие к материи нечистоты.

— Отпустите меня, — поводя глазами в поисках обломка кирпича или отколовшегося бутылочного горлышка, жалобно попросила Стечкина. — Из-за вас все мои неприятности… Ужели вам мало?!

— Знаю, — пылко бросил в ответ Черказьянов. — Знаю и раскаиваюсь в том. Жизнью своей готов искупить перед вами грех!

Тут же он пал перед нею на колени и смиренно склонил голову. В мерцающем свете луны на одной из мусорных куч Любовь Яковлевна разглядела вполне подходящий металлический прут, однако до него еще нужно было дотянуться.

— Я верю вам, — осторожно протягивая руку, проговорила молодая писательница. — Но отчего вы предпочли изъясниться на помойке? Почему втолкнули меня сюда, а не обратились на правах доброго знакомого (у нее достало сил пошутить) на улице… не пришли ко мне в дом?

— Да проникни я к вам, — поднял голову Черказьянов — уже почти доставшая до прута, она вынуждена была отдернуть руку, — и меня растерзал бы ваш ужасный пес или забила до смерти прислуга. А представьте — подлейший из покойников запросто подходит к вам на Невском — «Здрасьте пожалуйста!..» — стали бы вы с ним разговаривать?

Негодяй, следовало отдать ему должное, говорил разумно.

— Так чего вы хотите? — прикидывая, как ловчее осуществить задуманное, Любовь Яковлевна снова потянулась к спасительному орудию.

— Покаяться! — страстно вымолвил Черказьянов. — Очистить душу и вымолить прощение! Изгладить прошлое!.. К тому же я располагаю весьма важными сведениями.

— Касательно чего? — обхватывая прут и мысленно раскраивая череп, с некоторой даже ласковостью поинтересовалась Стечкина.

— Касательно дневника, — произнес неожиданное гнусный человек. — Касательно мнимого моего убийства, приписываемого вам, и еще — похищения Игоря Игоревича.

«Полный подбор! — мелькнуло у Любови Яковлевны. — Действительно, с этим пора разобраться».

Пальцы молодой женщины разжались.

— Немедленно рассказывайте, — потребовала она, — и выйдем, наконец, отсюда — я буквально задыхаюсь от вони!

Ступая во что-то мягкое и подающееся, оскальзываясь и держась за стены, они выбрались на проспект и принялись обтирать обувь. Прохожие смотрели на них с осуждением. Кто-то откровенно смеялся. Вокруг начала скапливаться толпа.

«Не хватало загреметь в участок!» — забеспокоилась Любовь Яковлевна и, подхватив Черказьянова, свернула с Невского на малолюдную Караванную.

— Следует немедленно почиститься! — Стечкина показала спутнику. — У вас на брюках…

— А у вас — на пальто!.. Снегом мы ничего не добьемся. Необходима хорошая щетка… может быть, мыло… горячая вода. — Черказьянов повел головою по сторонам. — Зайдемте в гостиницу — там легко все отмоют. А мы тем временем посидим в ресторане… надо же где-то разговаривать…

Пройдя еще, они оказались на Михайловской у гостиницы Клея. Представительный швейцар долго не хотел их впускать, морщился, зажимал пальцами нос, но, получив ассигнацию, смилостивился и распахнул двери. Пальто необыкновенных посетителей тотчас унесли куда-то на вытянутых руках, сами же гости разведены были по туалетным комнатам, где провели достаточно времени.

Посвежевшие, разрумянившиеся, пахнущие дорогими духами, они встретились в холле и поднялись в ресторан. Беззвучный метрдотель, приняв их за влюбленную парочку, указал на укромный стол, поставленный в некоторой нише.

Вышколенный официант вырос, проворковал доверительно в самое ухо:

— Свежая белужатинка… филе пираньи с турнепсом… скалярия на углях…

— Благодарю. — Любовь Яковлевна ладошкой прикрыла чрезмерно услужливый рот. — Яне ем рыбы.

Она потребовала языка с горошком, копченого сала, крутых яиц, маринованного чесноку и луку, профитролей, кровавого бифштекса с двойной порцией картофеля-фри и, немного помедлив, — сумку кенгуру, нашпигованную клюквой и лесными орехами. Черказьянов выбрал отварного зайца и моченый арбуз.

Сделавши заказ и в ожидании его намазывая хлеб горчицею, Любовь Яковлевна осмотрелась. Большой, задрапированный бархатными портьерами зал был полон публики. Оживленно переговариваясь, люди стучали ножами, звенели хрусталем, трогали друг друга за колени, двигали ножками стульев. Гусары пили шампанское из дамских туфелек. Купчина колотил бутылкою по раззолоченному зеркалу. Из расположенных на галерее кабинетов слышались женский визг и мужское рычание. До Любови Яковлевны и ее спутника никому не было дела.

Избегавшая доселе смотреть на Черказьянова, молодая женщина вынуждена была наконец обратить на него свое внимание и, признаться, была поражена.

Это был совершенно другой человек!

Нет, безусловно, это был Черказьянов, именно тот, кто когда-то напал на нее в лавке Смирдина, а потом пытался изнасиловать на даче в Отрадном, тот самый, по заслугам схлопотавший от нее серпом по яйцам, но какие разительные выявились в нем перемены!

Одетый опрятно и даже элегантно, напротив нее сидел подтянутый мужчина, чуть старше, может быть, ее по возрасту, с лицом открытым и располагающим. В его глазах билась пытливая мысль, погустевшие волосы расчесаны были на прямой манер, а зубы под щегольски подстриженными усиками выглядели ровными и белыми. Его можно было назвать привлекательным. Им можно было увлечься!.. И только брови, вероятно, излишне мясистые и красные, немного портили общий вид.

— Как вы переменились! — не выдержала молодая женщина. — Откройте — что повлияло на вас столь благотворно?.. Поездка на воды в Баден-Баден? Целебные грязи? Пиявки? Кварцевая лампа?

В смущении опустив глаза, Черказьянов чертил ножом узоры на скатерти.

— Все много сложнее, — с видимым усилием произнес он. — Произошедшие события… их мы еще коснемся… заставили меня переосмыслить многое. Я мучился, страдал. В итоге состоялось нравственное очищение, и дурное ушло из организма. Поверите ли, я с детства страдал чесоткою, несварением желудка и даже выпадением прямой кишки… Сейчас все позади…

Приблизившийся официант опорожнил перед ними уставленный яствами поднос.

Черказьянов потянулся к бутылке, наплескал вино в фужеры.

— За вас! — с большим душевным подъемом провозгласил он. — Вы необыкновеннейшая, чистая, благородная!.. Пусть же все завершится благополучно!

Растроганная Любовь Яковлевна выпила до дна, на мгновение утеряла дыхание, закашлялась, замахала руками, рассмеялась и набросилась на закуски. В обществе Черказьянова она чувствовала себя легко и непринужденно, а готовить у Клея умели. Еще как!

Одобрительно поглядывая на нее, Черказьянов придвинул к себе большое блюдо и снял высокий серебряный колпак.

— В старинной французской книге, — доверительно сообщил он, — я прочитал, как правильно следует есть зайца. Никаких ножей, вилок или щипцов! Боже вас упаси! Зайца едят руками. — Тут же он от души расхохотался. — Едят, конечно, ртом, а вот берут как рыбу, руками. Целиком. Вот так.