Читаем без скачивания Кривые деревья - Эдуард Дворкин

Давно уже стояли они у мрачного здания полицейской Управы.

— …Первому, старшему изо всех, Феде, — не унимался знаменитый рассказчик, — вы бы дали лет четырнадцать. Это был стройный мальчик, с красивыми и тонкими, немного мелкими чертами лица, кудрявыми белокурыми волосами, светлыми глазами и постоянной полувеселой, полурассеянной улыбкой. У второго мальчика, Павлуши, волосы были всклокоченные, черные, глаза серые, скулы широкие, лицо бледное, рябое, рот большой, но правильный, вся голова огромная, как говорится, с пивной котел, тело приземистое, неуклюжее. Лицо третьего, Илюши, было довольно незначительно: горбоносое, вытянутое, подслеповатое, оно выражало какую-то тупую, болезненную заботливость; сжатые губы его не шевелились, сдвинутые брови не расходились — он словно все щурился от огня…

Ноги молодой женщины замерзли, день давно перешел в вечер, история братьев Любегиных, меж тем, грозила затянуться до бесконечности.

— Иван Сергеевич! — Стечкина дергала мэтра за рукав, махала перед холеным лицом яркой шерстяной рукавичкой, с треском зажигала спички перед невидящими, повернутыми внутрь глазами. — Ива-ан Серге-евич!!

— А? Что? Где я?! — Очнувшийся классик с недоумением озирался по сторонам.

— Пришли. — Любовь Яковлевна отстучала снег с ботинок. — Мне — сюда.

36

Навалившись всем телом на массивную блиндированную дверь, молодая женщина мало-помалу отжала ее внутрь и оказалась между двумя дюжими ротмистрами, тотчас преградившими ей путь назад.

— Его высокопревосходительство ждет вас! — гаркнуто было Любови Яковлевне в оба уха, после чего, схваченная под локотки, спотыкаясь, балансируя, теряя равновесие и провисая на стальных жандармских плечах, с не поспевавшими за нею ногами, в бешеном темпе вынуждена она была промчаться по многочисленным извилистым переходам до роскошной приемной и самого начальственного кабинета, в коем пронесенная для снижения скорости трижды или четырежды по замкнутому кругу, мужественная посетительница противу воли была усажена на знакомый страшный стул.

Умудренная предыдущим опытом и посему настроившаяся на бурное развитие событий, Любовь Яковлевна сравнительно легко оправилась от уготованной ей церемонии — совсем скородыхание молодой женщины восстановилось, кровяное давление вошло в норму и тошнота исчезла.

Беломраморный стол, огромный, величественный, подавляющий воображение, украшенный летящими по фасаду двуглавыми бронзовыми орлами — несомненно творение зодчего и факт архитектуры, — однако же, не имел за собою сановного своего сидельца… Подивившись выскочившим подряд четырем «с», Стечкина перевела пытливый взгляд на усыпанную драгоценными каменьями раму и заключенное внутри нее помпезно-живописное полотно. Император и самодержец в видавшем виды мундире, кажется, с оторванною пуговицей, уже без Георгиевского креста, обрюзгший и постаревший, отчаянно тужась и перекося вспотевшее лицо, возносил к небу отнюдь не младенца, а вполне зрелого мужчину, еще более, чем в прошлый раз, смахивавшего на Елизара Агафоновича Приимкова… Однако куда запропастился он сам?..

— Здесь я, здесь! — донеслось откуда-то сверху. — И поверьте — предвкушаю немалое удовольствие от нашей встречи!

Любовь Яковлевна задрала голову. Обер-полицмейстер в перевитом шнурами небесно-голубом мундире, сверкая орденами, позументами и аксельбантами, плашмя лежал на потолке и приветливо скалился ей.

Любовь Яковлевна, как могла, отогнала обморок.

— Ваше высоко… превосходительство, — непроизвольно пошутила она, — прошу извинить за некоторую назойливость. — Ее голос даже окреп. — Но мой муж… его судьба небезразлична мне… уверена — вы предприняли действия…

Изощренному экзекутору со всей ясностью давалось понять, что очевидное его фиглярство не возымело ровно никакого действия. Молодая дама — и следует отдать ей должное — вела себя так, как если бы беседовать с распластанными по потолку обер-полицмейстерами являлось для нее занятием естественным и обыденным.

Раздосадованный очевидною неудачей вельможный шут с треском перевернулся набок, отчего просыпал из кармана мелкие деньги и предметы, хватко уцепился за свисавший донизу стальной трос и, рывком отлепившись от потолка, с визгом перелетел на паркет. Не слишком ловко приземлившись, он показал спину, и наблюдательная беллетристка увидела многочисленные резиновые присоски! Ларчик открывался весьма просто, и загадки более не существовало. Устроившись поудобнее, Любовь Яковлевна спокойно ожидала дальнейшего развертывания событий.

Двойная промашка сделала обер-полицмейстера грубым.

— Да как вы смеете?! — брызнул он слюною. — Вмешиваться! Торопить! Беспардонно являться сюда?!

С треском раздернув подготовленный веер, Стечкина укрылась от разлетевшихся брызг.

— И все же… я настаиваю! — с бесшабашной смелостью заявила она. — Я должна знать правду о муже!

— Она настаивает! — обомлел Приимков. — Да я вас… мы вас!.. Забыли, что вам было велено?! Напомнить?!!

Ногою, пяткою, не оборачиваясь, отточенным и выверенным движением он ударил по столу, приводя в движение потайную пружину. Любовь Яковлевна увидела, как квадраты паркета начали откидываться, а из появившихся дыр вынырнули до плеч дюжие лохматые головы.

— Сидеть тихо! Сидеть тихо!! Сидеть тихо!!! — выпучив глаза и наливаясь краскою, трижды прокричали они жандармскими грубыми голосами.

— Полноте, Елизар Агафонович! Право, неловко смотреть! Дешевые спецэффекты! — Факты, которыми Стечкина с недавнего времени располагала, придавали ей сил и уверенности. — И потом — с чего бы мне сидеть тихо? Ведь Черказьянов жив!!

Выбросивши козырного туза, уверившаяся в полной победе и помышляя лишь о том, как обильней пожать ее плоды, с нескрываемым торжеством и внутренним превосходством смотрела молодая писательница на взявшегося с потолка своего противника, и чем дольше смотрела, тем меньшую ощущала уверенность.

Злокозненный оппонент вел себя вовсе не так, как подобало бы проигравшему. Более того — он дробно прихихикивал, потирал живот, нехорошо подмигивал Любови Яковлевне, грозил ей пальцем — впечатление складывалось, что именно этой фразы от нее он и добивался, на нее провоцировал и теперь с наисильнейшим эффектом может, наконец, представить какой-то свой убийственный контраргумент.

Взявшись за конец троса, он неспешно приблизился к ней — полагая, что ее намереваются хлестнуть по лицу, Любовь Яковлевна прикрылась руками. Однако обошлось. Высокопоставленный негодяй лишь прикрепил трос к стулу. Предвидя издевательство изощреннейшее, Стечкина попыталась сойти с непредсказуемо опасного сиденья, но обер-полицмейстер, навалившись, намертво приковал ее цепями.

Дальнейшее было страшным сном.

Отъявленнейший из мерзавцев плюхнулся к ней на колени, обхватил за плечи и, как догадалась Любовь Яковлевна, нажал кнопку, запрятанную в спинке стула. Желудок, прочие нежные внутренности молодой женщины перевернулись, а потом и вовсе поменялись местами. Стул, она на нем и подлый негодяй на ней падали в разверзшуюся под ними бездну.

Сохранять невозмутимость далее не было никакой возможности.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — пока не закончилась строчка, кричала Любовь Яковлевна, признаться, голосом не слишком приятным и далеко не впервые в повествовании.

— Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э! — столь же длинно и в той же тональности передразнивал ее Приимков.

ПАДЕНИЕ ФИЗИЧЕСКОЕ, в отличие от ПАДЕНИЯ НРАВСТВЕННОГО, есть, вероятно, действие самое внезапное (внезапней разве что СМЕРТЬ)… Внезапно начавшись, падение стула с двумя человеческими телами столь же внезапно и завершилось. Молодая женщина испытала сильнейший рывок, от которого едва не оторвалась голова, после чего стул, поболтавшись в воздухе, плавно опустился на твердое.

В тусклом свете разбитых и закопченных фонарей представился прекрасной пленнице мрачный узкий тоннель с сырыми земляными стенами. Сверху падали крупные капли. Пахло тленом. Матово отсвечивая, уходили вдаль проложенные в неизвестном направлении рельсы.

Отвратительно сопя, Приимков передвинул спрятанный в спинке рычаг — стул под ними, металлически щелкнув, приподнялся на внезапно обретенных колесах и, медленно стронувшись, воя, скрежеща и раскачиваясь, понесся по железной дороге.

Любовь Яковлевна судорожно билась в оковах. Приимков прыгал у нее на коленях, дергал молодую женщину за нос, кусал в шею, щипал груди.

— А ты улетающий вдаль самолетВ сердце своем сбереги!! —

рычал он дикую и доселе не слышанную Стечкиной песню, хохотал и бесновался.

По счастью, не завалившись ни на едином повороте, дьявольский экипаж вскоре стал снижать скорость, а потом и вовсе остановился. Перебросив руку, Приимков потянул рычаг — с металлическим щелканьем колеса вошли в отведенные им пазы, сам же стул, очевидно, подтянутый сверху, оторвался от рельсов и, вращаясь вокруг собственной воображаемой оси, стал подыматься в оказавшуюся над ними шахту. Открылась крышка люка, в глаза молодой женщине брызнул яркий свет, еще что-то скрипнуло и лязгнуло… стало тихо, ничто более не давило и не стесняло движений, с опаскою, медленно она разлепила веки — Приимков бесследно исчез, цепей не было и в помине, она находилась в обитой траурным крепом зале, над головою висела черная, в форме гроба, люстра, пахло ладаном, а напротив, в раззолоченном мундире и галстуке, скрученном из конского волоса, сидел за письменным столом, поглаживая жабу, собственною персоной зеленолицый, длинноязыкий горбун и обер-прокурор Святейшего Синода Константин Петрович Победоносцев, смотревший на Любовь Яковлевну в упор немигающими рачьими глазами.