что хоть они давно стоят, но дороги ей как память, и вообще их трогать не нужно.
— Украл их?
— Не. Он хоть и жуликоват, но относительно честен. В общем, слушай дальше — наверное, какие-то слухи про хозяйку ходили, так как среди деревенских у нее мужчины не было. После стола мага пригласили в постель — как раз дело к вечеру шло. И так его изголодавшаяся хозяйка впечатлила, что мужчина решил сделать ей подарок — как только она заснула, сходил в машину за инструментами, а потом в гостиной засел. Снял часы, разобрал. В своих силах был уверен — когда всю жизнь возишься с хламом, и не из-под палки, а с удовольствием, волей-неволей научишься и шкатулки реставрировать, и мебель лакировать, и часы чинить. Не сразу он в них неисправность нашел, но когда колокол в старых часах зазвонил — вернулся к хозяйке. Та уже не спала, гулкий бой часов разбудил. Спросила, что за звуки, а он решил торжественности моменту добавить. «Древнюю вещь ото сна пробудил», говорит. В ответ она захрипела, был дикий ужас в ее глазах. Часы звенели — она старела, пока не превратилась в прах. У мага моральная травма, а часы пропали с последним ударом.
Мама недоверчиво покачала головой.
— Не выдумываешь?
— Неа. Маг выгреб из особняка все ценное и пропал в ночи, а потом каким-то рокерам сюжет пересказал, они песню сложили.
— А как эта ситуация объяснилась?
— Артефакт. S-ранговый, разовый. Останавливали возраст до тех пор, пока были неисправны, но брали сполна, если их починить.
— Вот так возможное бессмертие обломалось из-за простой недоговоренности и глупости, — хмыкнула мама. — Я бы в таком случае спрятала часы где-нибудь метрах в тридцати под землей. Специально для такого бункер бы вырыла.
Чуть было не сказал «женщины» всеобъясняющим тоном. Увы, пришлось сдержаться — после такого наша прогулка могла закончиться, как и шанс наладить общение.
— Кстати, есть возможность получить бессмертие иным, более надежным образом, — вспомнил я еще одну тему, которую можно обсудить сейчас. Прости, отец, но раз уж мы заговорили о бессмертии, не упомянуть симбионта я не могу.
— Продажа души дьяволу? Превращение в архилича?
— Не думаю, что эти способы реальны. Нет, я говорю о другом. В общем, в осколках встречаются очень интересные существа…
Я быстро объяснил ей про симбионта и про маленькую операцию с большими плюсами.
— Откуда ты это знаешь?
— Случайно наткнулся на записи исследователя в одном из осколков и даже провел операцию.
— Что ты сделал? — Остановилась мама. — Ты засунул себе под кожу какую-то непонятную штуку?
Перебиваю прежде, чем накрутит себя:
— Мам, как думаешь, куда делся мой шрам?
— Его убрал Михаил, целитель. Нет?
— Он не успел. Когда отец нанял Михаила, во мне уже сидел симбионт. Кстати, предупреждая твои вопросы: отец знает про мой эксперимент.
— Тебе не стоило его проводить, — покачала головой мама.
— Лучше расскажи, что случилось. Почему ты зла на меня?
Мы шагали по парку. Стучали по тротуарной плитке задубевшие подошвы ботинок. Редкие прохожие кутались в ветровки.
Мама остановилась на мосту через узенький ручей, бездумно уставилась вниз. Ручей подернулся ледком, но из-под него раздавалось звонкое журчание.
Я остановился в метре от мамы.
Голые женские ладони легли на железные перила моста. Мама даже перчаток не надела, будто не чувствуя холода.
— С чего ты решил, что я на тебя зла? Я веду себя, как всегда.
Плохое «как всегда». За этим точно что-то стоит. Попытаться ли узнать, что именно? У мамы нет амулета против иллюзий: все, что мне нужно сделать — пожелать узнать правду, потратить кроху маны, и весь мир близкого человека откроется передо мной. Можно будет узнать все, что пожелаю, можно будет сделать из матери любящего человека. Всего-то и стоит, что подобрать правильные образы. Ты недавно уже делал это со Степой, Айдар. Что мешает тебе сделать так еще раз?
Наверное, когда я попытаюсь сделать это, в очередной раз шагну в том направлении, куда очень не хочу прийти. Интересно, не по этой ли причине я донельзя сократил общение с родственниками? Постоянный соблазн узнать, чего они желают, о чем думают, что планируют. Кроха маны вместо тысячи слов.
Увы, если я и сделаю шаг в плохую сторону, то не сегодня. Если уж я месяц терпел, общаясь с семьей словами, а не образами, как прочие медленные и отсталые люди, то и сейчас своего правила не нарушу. Со Степой это было оптимальным выходом, а с матерью — нет.
— Мам, это заметно. С Никой и Степой ты ведешь себя приветливо, но закрываешься, когда общаешься со мной. Будто я тебя чем-то огорчил.
— Может, тебе кажется?
— Ты же сама не уверена. Может, расскажешь правду?
Мама посмотрела на меня, причем разглядывала мое лицо внимательно и пристально, будто хотела увидеть то, что доселе не замечала. А потом отвела взгляд.
— А может, и правда рассказать? Только вот боюсь, тебе не понравится услышанное.
— Зато я буду знать правду. Ну же, скажи, что я сделал не так, и мы это исправим.
— Хорошо, вот тебе правда. — Заговорила мать рублено, будто бросаясь фразами в замерзший ручей. — Я на самом деле отношусь к тебе по-другому. Тут ты прав. Наверное, все началось с того, что я не хотела ребенка. Не чувствовала себя готовой. Или все началось с родов? Пожалуй, да, с родов. Я пережила двенадцать часов боли, когда думать не можешь, кричишь, а потом не можешь даже кричать — срываешь голос, и горло саднит.
Наверное, нужно было делать кесарево. Тогда мы могли себе позволить целителей, они убрали бы шрам и другие последствия, и боли бы не было. Но случилось… как случилось.
Мать говорила и говорила, и ее голос, поначалу эмоциональный, звучал сухо, словно она читала лекцию перед аудиторией.
— Говорят, что к своему ребенку относишься с теплотой и заботой — мол, включается материнский инстинкт. Я все ждала, когда он включится у меня. Я смотрела на тебя, когда тебе был месяц, два, полгода, и видела совершенно чужого ребенка. Я не чувствовала к тебе ни отвращения, ни любви. Я была будто робот, которого поставили обслуживать младенца. Помыть, поменять пеленки, погулять с коляской, покормить — строго как по часам… Но когда родилась Вероника, все было иначе. Я будто впервые стала матерью. Все
