И, ловко орудуя ножницами, под их громкое металлическое лязганье солдат срезал рыжевато-золотистые пряди, которые еще совсем недавно с таким благоговением расчесывала Барба.
Когда солдаты вышли, Анжелика провела дрожащей рукой по своему лишенному волос затылку. Ей показалось, что голова стала слишком маленькой и слишком легкой.
— Не плачь, — сказала одна из женщин. — Они отрастут. Если только ты больше не дашь себя остричь. Потому что эти стражники — знатные жнецы. Заруби себе на носу: волосы в Париже стоят дорого, ведь все щеголи мечтают о париках.
Молодая женщина, не отвечая, вновь натянула чепец на голову. Ее товарки по несчастью полагали, что она плачет, но Анжелику просто била нервная дрожь. Неприятный случай уже почти стерся из ее памяти. В конце концов, велика важность! Единственное, что беспокоило Анжелику, — это судьба ее детей.
Глава 10
Время словно остановилось. Камера, где собрали всех арестованных женщин, оказалась настолько тесной, что в ней было тяжело дышать. Одна из заключенных сказала:
— Слава Богу, что всех нас засунули в эту клетушку. Обычно ее называют «Вход-в-две-калитки». Сюда пихают тех, кого вообще-то не за что арестовывать. Ведь когда нас задержали, мы не делали ничего плохого. Просто гуляли по ярмарке, как и все. Нас и не стали обыскивать, потому что там все были, даже почтенные надзирательницы из Шатле развлекались на ярмарке Сен-Жермен.
— Да уж, полиция там точно была, — с горечью заметила одна из девиц.
Анжелика дотронулась до кинжала, спрятанного под одеждой. Это был кинжал-близнец того лезвия, что Родогон-Египтянин метнул в Николя.
— Хорошо еще, что нас не стали обыскивать, — повторила женщина, которая, как и Анжелика, прятала под своим порванным платьем оружие, а может быть — жалкую выручку в несколько экю.
— Еще обыщут, не переживай, — усмехнулась другая сокамерница.
Большинство женщин отнюдь не ожидали ничего хорошего. Они рассказывали тюремные байки о заключенных, просидевших взаперти больше десяти лет, прежде чем о них вспомнили. А те, кто хорошо знал Шатле, описывали камеры, существующие в зловещей крепости. По их словам, здесь имелся, например, карцер «Без удобств», заполненный экскрементами и разными ползучими гадами, причем там стоял такой смрад, что нельзя было даже зажечь свечу. Другой каземат прозвали «Мясная лавка», потому что он был отравлен тошнотворными испарениями из большой мясной лавки, расположенной по соседству. «Цепями» окрестили огромную камеру, в которой заключенные были скованы одной цепью. Еще были камеры «Варварство», «Бальзам», она же «Пещера»; «Колодец», или «Котлован» — каменный мешок в форме перевернутого конуса. Несчастные узники в этой камере постоянно находились по колено в воде и не могли ни сидеть, ни лежать. Обычно они умирали после двухнедельного заключения. Вполголоса женщины рассказывали о страшных «Камерах забвения» — подземных казематах, откуда никто не возвращался живым.
Тусклый сероватый свет еле-еле проникал сквозь зарешеченное окошко. Было невозможно понять, который час. Одна пожилая женщина сняла свои стоптанные башмаки, вытащила гвозди из подошвы, а затем воткнула их обратно остриями наружу. Она показала странное оружие своим подругам по несчастью и посоветовала им сделать такое же, чтобы ночью отбиваться от крыс.
Однако где-то в середине дня дверь камеры с грохотом распахнулась и охранники, вооруженные алебардами, велели заключенным выйти из камеры. По бесконечным коридорам их привели в большой зал, по стенам которого висели гобелены с изображением желтых лилий на голубом фоне.
В глубине зала на полукруглом возвышении стоял резной деревянный стул с высокой спинкой, над которым располагались картина с изображением распятого Христа и маленький тканый балдахин.
На стуле восседал господин в черной одежде с роскошными белыми брыжами, в белом парике. Рядом стоял другой мужчина со связкой пергаментов в руке. Это были парижский прево[41] и его помощник.
Судебные исполнители, сержанты стражи и солдаты королевской гвардии окружили приведенных женщин и девиц. Их подтолкнули к подножию возвышения, для того чтобы они прошли перед столом, за которым секретарь суда записывал их имена.
Когда подошла очередь Анжелики назвать свое имя, она растерялась. У нее не было больше имени!.. Наконец, молодая женщина пробормотала, что ее зовут Анн Совер — так называлась деревня в окрестностях замка Монтелу, название которой в этот миг пришло ей в голову.
Суд был скорым. Шатле был «перегружен», и нужно было побыстрее решить, что делать с арестованными. Задав несколько вопросов каждой подследственной, помощник прево зачитал переданный ему список имен и объявил, что «все вышеперечисленные особы приговариваются к публичному бичеванию, затем направляются в Общественный госпиталь, в котором набожные особы научат осужденных шить и молиться Богу».
— Это мы еще легко отделались, — шепнула одна из девиц Анжелике. — Общественный госпиталь — не тюрьма, а приют для бедных. Нас туда отправляют насильно, но там за нами никто не станет следить. Оттуда будет легко смыться.
Группу из двадцати женщин препроводили в большой зал на первом этаже, и сержанты выстроили арестованных вдоль стены.
Открылась дверь, и вошел высокий, полный военный. На нем красовался роскошный темный парик, обрамлявший его румяное лицо, щедро украшенное черными усищами. В синей куртке, лопающейся на его раздутых от жира плечах, в широкой портупее, пересекающей внушительных размеров брюхо, с широкими манжетами, отделанными позументами, со шпагой и необъятным гофрированным воротником, перехваченным золотым шнуром, он немного походил на Большого Матье, но при этом великан не излучал ни добродушия, ни жизнерадостности лекаря-шарлатана. Его маленькие, глубоко посаженные глаза под густыми бровями смотрели сурово. Он был обут в сапоги на высоких каблуках, которые еще больше подчеркивали мощное телосложение.
— Это начальник охраны, — пробормотала соседка Анжелики. — Ой! Он настоящее чудовище. У него и прозвище-то — Людоед.
Людоед прошелся перед заключенными, клацая шпорами по плитам.
— О-хо-хо! Ну что, потаскушки, вас ждет отличная порка! Ну-ка, долой кофты. И берегитесь те, кто будет слишком громко орать! Им мы всыплем добавки.
Женщины, уже знакомые с наказанием кнутом, послушно сняли корсажи. Те, у кого были сорочки, спустили их с плеч, так что они упали на юбки. Охранники подошли к тем женщинам, которые медлили, и грубо сорвали с них одежду. Один из них, дернув за корсаж Анжелики, наполовину разорвал его. Молодая женщина, испугавшись, что кто-нибудь заметит пояс с ножом, поспешно сама оголилась до пояса.
