Лев Суханов «Как Ельцин стал президентом. Записки первого помощника»
[Они] мечтали сделать переворот в белых перчатках и заслужить лавровый венок за спасение державы. Но <…> подобные перевороты возможны лишь в банановых республиках, а не в стране, которая только-только почувствовала <…> запах свободы.
Валентин Георгиевич, на фоне этих мифов и их развенчаний возникает очень важный, как мне кажется, вопрос к вам лично. Тогда, в эти три дня в Москве – между Белым домом и российской прокуратурой, – вам казалось, что все это всерьез? Что действительно есть угроза, серьезная опасность? Или эта угроза и эта опасность были несколько надуманными, искусственными? Одним словом, было ли у вас внутреннее ощущение, что вы стоите перед неким выбором – служебным, должностным, политическим, человеческим, моральным – настоящим внутренним выбором?
Понятно, что в тот самый опасный день (21 августа 1991 года. – Д. Н.) и в те его часы я не обладал информацией, которую мы получили в ходе расследования. И, конечно, я не знал, что разработана схема, расставлены силы и они уже выведены на стартовые позиции и только оглядываются друг на друга. Мы понимали вечером того дня, что дальше это противостояние продолжаться не может, оно должно быть как-то разрешено. И реальное ощущение угрозы существовало.
В этот момент я находился в Белом доме. Вечер уже, смеркалось, ночь наступала. Но меня поразило то, что он был наполнен абсолютно гражданскими людьми. Какие-то там девчонки-журналистки бегают по коридорам – ну смех. Тот же Ростропович[49] с автоматом… И я прекрасно понимал, что в случае введения спецподразделений будет море крови и множество безвинно пострадавших. Вот это чувствовалось, и атмосфера опасности висела в воздухе. И когда я это понял, я сам позвонил в прокуратуру, Лисову, он был там, замещал меня ночью. Честно говоря, я с ним тогда попрощался и даже сказал, где ключ от сейфа, чтобы, если что, какие-то оставшиеся деньги, отпускные семье передал. Он даже спросил: «А что, настолько?»
Надо, конечно, признать, что, если находиться внутри замкнутого пространства с людьми, которые жгут костры, в окружении десятков тысяч человек, уровень опасности, ажиотажа искусственно поднимается. Из Белого дома я вышел тогда, когда уже были первые жертвы в столкновениях с бронетранспортерами на Садовом кольце. Позвонил Лисов и сказал, что Военная прокуратура (это ее подследственность, а подчинялась она Союзной прокуратуре) отказывается выезжать на место преступления. И я тогда понял, что можно сидеть до конца в Белом доме, но надо ехать, заниматься своим прямым делом. И поехал. Было около четырех часов ночи…
Вернемся к делу ГКЧП. Итак, закончилось следствие. В течение девяти месяцев подследственные изучали дело, и только после этого, в апреле 1993 года, начался суд. 12 подсудимых – все бывшие государственные чиновники высшего ранга. В связи с тем, что многие из подсудимых были людьми военными, судила их Военная коллегия Верховного суда Российской Федерации. А 23 февраля следующего, 1994 года была объявлена амнистия, и все, кроме генерала Варенникова, который отказался принять амнистию, были освобождены от судебного преследования.
Много было всяких разговоров и тогда, и позже по поводу самого суда, по поводу того, зачем, почему, как он проходил и чем закончился. Высказывался на сей счет и председательствующий на том процессе в те годы заместитель Председателя Военной коллегии Верховного суда России Анатолий Тимофеевич Уколов. К его профессиональной чести следует признать, что он отказался в своих выступлениях комментировать это дело как судья. Но как гражданин свою позицию обозначил… Из нее очевидно следовало, что результат работы прокуратуры и следствия не убедил его в безусловной виновности членов и пособников ГКЧП. До той степени, что он фактически был готов к оправдательному приговору в отношении подсудимых. Единственным безусловно виновным в происшедших событиях он считал «капитана корабля» – первого и последнего президента СССР[50]. А в виновности подсудимых он уверен не был. Ваше отношение к этой позиции?
На мой взгляд, Уколову нужно было взять самоотвод как судье, поскольку его политические воззрения были абсолютно созвучны с воззрениями гэкачепистов. Человек военный, вызревший в этой системе, он разделял их политические взгляды. Для него Горбачев был врагом, и в силу этого он не мог быть объективным и освободиться от влияния своих убеждений.
Что же произошло? Девять месяцев изучали дело, затем мы направили его в суд, и Уколов незаконно вернул дело на дополнительное расследование. Почему я говорю «незаконно»? Потому что мы опротестовали это определение суда, Президиум Верховного суда рассмотрел наш протест и удовлетворил его – признал действия председателя суда незаконными и заставил суд заново рассматривать дело. А когда началось оглашение обвинительного заключения по этому делу, уже гремели выстрелы у Белого дома в октябре 1993 года[51]. Получилось так, что те события, до которых они (подсудимые. – Д. Н.) дотянули и в чем им помог Уколов, в общем-то сыграли им на руку. И вышло, что амнистия – это, как говорится, чума на оба ваших дома: не трогайте «наших» – мы не будем судить «ваших». Пришедшая в новую Думу новая плеяда депутатов нашла политический компромисс, и в итоге прекратили и одно дело, и другое.
Надо при этом иметь в виду, что по событиям 1993 года еще не было закончено расследование, даже обвинение в окончательной формулировке не было предъявлено, хотя прошло уже более полугода. Там работа шла сложнее, было много внутренних противоречий, даже внутри самой следственной группы – противоречий в оценках. Политическая ситуация еще больше раскалывала людей: если кто-то стрелял по законному парламенту, то почему мы пытаемся судить тех, кто сидел в этом парламенте, в Белом доме? Понимаете, что там было…
Этот импульс, который создавали люди, во многом влиял на власть, и, возможно, он же подтолкнул гэкачепистов к действиям. Они начинали бояться общественного процесса, осознания того, что стране требуются глубокие политические и глубокие экономические изменения.Ну а сегодня считаете ли вы вину членов ГКЧП и тех людей, которые были с ними связаны, полностью доказанной? И считаете ли вы правильным и справедливым, чтобы их тогда все-таки осудили на основании предъявленных обвинений и по тем самым статьям?
Понимаете, наверное, плох был бы тот врач, который говорил бы, что тогда он ставил один диагноз, а теперь ставит другой. Нет, здесь не может быть двойных стандартов, не может быть внутреннего разделения. Есть закон, и у тебя есть моральное и нравственное право ему следовать. Дойдя до должности Генерального прокурора, человек, я думаю, должен понимать всю свою ответственность – не только профессиональную, но и моральную, нравственную. Поэтому я, конечно, не сомневаюсь, что расследование было проведено объективно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
