переводила взгляд со Смити на Мака.
Оба пожали плечами.
* * *
Сара позвонила Эвелин Томпсон. Суббота была на исходе, шел двенадцатый час ночи, поэтому Сара думала, что просто оставит сообщение на автоответчике. Но Эвелин сняла трубку. Она сказала, что в воскресенье работает, но сейчас она дома, а ее дочь уже спит, и, если Сара готова приехать к ней, она охотно ответит на любые вопросы. Смити занялся оформлением документов, а у Мака и без того день выдался тяжелый: он с утра опрашивал всех, у кого имелись машины, а это фактически весь город, здесь без машины не обойдешься. И Сара поехала одна. Она надеялась, что не потратит время впустую.
Эвелин с дочерью жили в маленьком ветхом домишке. В оранжевом сиянии уличного фонаря виднелась высокая сухая трава, щекотавшая растрескавшийся бетон веранды и ствол огромного дерева в палисаднике. Сара никогда бы не догадалась, что этот гигант – фруктовое дерево, если б не заметила на земле – хоть солнце давно село – абрикосы, которые полопались при падении и теперь источали сладковато-гнилостный запах.
– Простите за беспорядок. Последние два дня было не до уборки, – извинилась Эвелин, впуская Сару в дом. Она принялась освобождать стол в гостиной, составляя на консоль вещи, что на нем громоздились. – Хотя прошли всего сутки с небольшим с тех пор, как Эстер… – Эвелин умолкла, не договорив.
Среди составленных вещей Сара заметила фиолетовый пластиковый контейнер для школьных обедов и колоду карт Таро. Через открытую дверь гостиной она увидела в коридоре коврик на стене, на котором было выткано солнце с носом, ртом и большими глазищами на фоне неба с мерцающими звездами.
– Как Вероника? – спросила Сара.
– Сегодня напугала меня до смерти, – ответила Эвелин.
– Что случилось?
– Решила отправиться на поиски Эстер. Прихожу домой с работы, а ее нет. Мы с братом объездили весь город, но, должно быть, где-то упустили ее. Я готова была ее придушить, когда она возвратилась. – Сообразив, что ляпнула лишнего, Эвелин посмотрела на Сару.
Сара улыбнулась. Она снова ощутила запах талька.
– Как Констанция? – спросила Эвелин, потирая руки, словно в маленькой комнате было холодно.
– Держится, насколько это возможно, – ответила Сара. – Вы ее навещали?
– Знаете, еще с тех пор, как Ронни ходила в садик, мы постоянно где-то сталкиваемся, но мы особо никогда не общались: парой слов перекинемся, и все. Констанция слишком хороша для нашего городка. Я ее за это не осуждаю, но, поскольку мы не подруги, было бы странно явиться к ней в дом со своим участием. – Эвелин улыбнулась, и ее лицо как будто осветилось. – Вероятно, в таких ситуациях все теряются, не знают, как себя вести. Боятся быть назойливыми. Хотя это как раз тот случай, когда тактичность не очень уместна, да?
– Должно быть, вам одной тяжело растить Ронни, – заметила Сара.
– Думаю, не тяжелее, чем быть копом. Многие сразу нервничают, когда вас видят.
Эвелин пыталась увести разговор в сторону.
– Да, на женщину из полиции люди реагируют иначе, – согласилась Сара.
– В принципе, мне грех жаловаться. У меня здесь родственники. – Эвелин обняла себя одной рукой, пожимая плечами.
– Можно узнать, кто отец Вероники?
Этот вопрос Сара не хотела задавать в присутствии девочки.
– Он из тех, с кем ей незачем знакомиться, – отрезала Эвелин, давая понять, что разговор на эту тему окончен.
– Я спрашиваю не из любопытства. Это могло бы помочь следствию. Пропал ребенок.
– К данному делу это отношения не имеет.
Как сотрудник полиции, Сара привыкла, что она вызывает раздражение у людей, задавая неудобные вопросы, но сейчас ей пришлось пересиливать себя, чтобы получить интересующие ее сведения.
– Видите ли… – начала она. – Эвелин, я не хочу показаться неделикатной, но дело в том, что мы нашли наркотики, и я пытаюсь выяснить, кому они принадлежат. Мне сказали, что можно поговорить об этом с вами. Мы нашли значительное количество амфетамина.
Эвелин резко встала.
– Я обязана отвечать? Это официальный допрос?
– Нет, – успокоила ее Сара.
– Вот и хорошо. В таком случае я прошу вас уйти. – Эвелин направилась к выходу. Сара видела, что она настроена решительно.
Сара тоже поднялась и последовала за ней.
– Прошу вас. Я понимаю, этот разговор вам неприятен. И я не обвиняю вас в причастности. Мне просто нужно имя, чтобы знать, с чего начать искать.
– Я не принимала наркотики с тех пор, как узнала, что беременна Ронни. Ни разу, – отчеканила Эвелин.
– Простите, если расстроила вас. – Сара положила ладонь ей на руку.
Воздух в комнате трещал. Сара боролась с желанием взять Эвелин за подбородок, обвить рукой ее талию. Не потому, что Эвелин ей нравилась. Просто хотелось обнять кого-то, почувствовать тепло человеческого тела.
Сара резко отдернула руку.
– Вы вообще представляете, чего стоит выбраться из этого дерьма? – Эвелин била дрожь.
– Я вас понимаю. – Сара искренне не хотела расстраивать ее. – Мне кажется, вы замечательная мать.
Гнев сошел с лица Эвелин.
– Простите. – Сара не хотела прибегать к стандартным полицейским фразам, чтобы воздействовать на Эвелин. – Я не стала бы к вам обращаться, но нам просто необходимо за что-то зацепиться.
– На наркотики меня подсадил Клинт Кеннард. Я тогда еще училась в школе, в старших классах. Присмотритесь к нему.
Фамилия Саре была знакома.
– Это отец одного мальчика, которого мы опрашивали. Он ведь учится в одном классе с Вероникой, да?
– Ничто не ускользает от вашего внимания, – съязвила Эвелин. Сарказм ей не шел. – Сам он наркотики никогда не принимал – очень уж любит быть хозяином положения, – но я удивлюсь, если он в этом не замешан. – Эвелин помолчала. – Хотя, знаете, я принимала только героин, так что по поводу амфетамина точно ничего не могу сказать.
Эвелин проводила Сару к выходу.
– Я ценю вашу честность, – поблагодарила ее Сара.
– Спокойной ночи, сержант, – попрощалась Эвелин, скрестив руки.
Обычно гражданские не запоминали ее звание.
Сара вышла на улицу, и Эвелин закрыла за ней дверь. Сара услышала щелчок запираемого замка. «Отец Вероники Томпсон?» – записала она в своем блокноте и, сопровождаемая душистым ароматом, по заросшей тропинке зашагала к воротам.
Мы
1 декабря 2001 года, суббота
Если наши отцы слышали то, что не соответствовало их представлениям, они восклицали: «Бред собачий!» Даже мы, дети, начали понимать, что существует огромная пропасть между тем, что люди говорят, и тем, что они думают и делают. Лучше всех лгали те, кто был способен поверить в собственную ложь. Мы научились искусно убеждать себя в той или иной точке зрения. Твердили себе: мы не поняли, что подразумевал тот или иной человек, он выразился неясно, а
