Трое суток под музыку Иоганна Себастьяна Баха (гастролеры еще и усиленно репетировали целыми днями) мы питались саратовской тушенкой с сухарями, а на четвертый не выдержали и на волшебном голубом коньке через служебный въезд по кельинским удостоверениям припарковались к небоскребу «Пицунда». После чего, почти сухими, поднялись на скоростном лифте в бар-ресторан «Двенадцатый этаж», где, заказав наконец-то горячее, приступили к горячительному.
Кабак был переполнен немытыми и нестрижеными аграриями и аграрками, все в мужских пиджаках с иконостасами, с казачьими песнями и половецкими плясками одновременно.
Стайка местных носатых коршунов вилась над соседним столиком, настойчиво вызывая на танец миниатюрную белокурую бестию по имени Алевтина. Бестию можно было смело назвать красавицей не только в сравнении с подвыпившими аграрками, но и с сидящей с ней за одним столом золотозубой подругой в перманенте, которую коршуны явно игнорировали. Третьим с ними был очень скромно одетый абориген, который сразу представился нам как учитель местной школы грузин Георгий. Он пояснил, что в целях законного дополнительного обогащения сдает комнату приезжим отдыхающим, которых по договору ему поставляет местное турбюро. Девицы — его постоялицы — завтра уезжают домой, в город химиков Дзержинск Горьковской области, где обе работают воспитательницами в детсаде. Эти милые дамы попросили хозяина сопроводить их в ресторан за счет приглашающих, причем непременно в этот, чтобы правдиво рассказать мамашам многочисленных воспитанников, как они отдыхали в пансионате самого ЦК КПСС.
На наших глазах красотка выдула бутылку шампанского под шоколадку и, не обращая внимания на увещевания грузина, вступила в перепалку с пристававшими к ней молодыми абхазцами. Кульминацией была следующая реприза смелой дзержинки:
— Пошли на хрен, я даже группового изнасилования не боюсь!
Окрыленные вдруг открывшимися смягчающими обстоятельствами задуманного преступления коршуны срочно удалились на совещание в туалет, а учитель Георгий бросился перед нами на колени, умоляя о спасении по линии дачи неминуемых свидетельских показаний:
— Бежим отсюда, девушка совсем пьяная, скандал будет! Помогите, ради Бога!
Благородно пойдя навстречу, мы сунули под вазочку пропитые деньги и, взяв под мышку Златозубку и в охапку Белоголовку, кинулись вслед учителю к лифту. Спустившись на первый этаж и предусмотрительно сунув банкетку из вестибюля между дверями лифта, для его, хотя бы и временной, блокировки, мы впятером выбежали под дождь. Учитель под сенью дерев пролагал путь, Дядя-Вадя тащил за руку Златозубку, а я чуток подотстал — дополнительных сорок кило хоть и небольшой, но вес!
Вдруг бестия, всю дистанцию отчаянно дрыгавшая ногами и руками в моей охапке, обмякла:
— Дяденька, я хочу сикать, подержи меня, дяденька дорогой, а то я в лужу сяду в новом платье!
Отказать всклинь налитой шампанским малютке я не смог. Алевтина задрала узкое по тогдашней моде платье до пояса, трусов, слава Богу, на ней не было, я со спины взял ее под ноги, присел на корточки и как малого дитятю стал псыкать. Шампанское лилось рекою по безлюдной набережной, я беззаботно следил за опасно длящимся процессом сверху вниз, а не снизу ввысь. А наверху, с лоджии четвертого этажа, за нами внимательно наблюдала женская половина делегации Курской области.
— Куряне! Черный прям на парапете нашу девку, как козу, дрючит! Охолоните гада, мужики!
Будучи брюнетом и уловив возросшую долю ответственности по линии дружбы народов, я побежал к уже заведенной машине с голожопой Алевтиной наперевес и бухнул ее, уже сладко спящую, на заднее сиденье на колени грузину. Георгий был учителем русского языка, а не анатомии, и, потеряв сознание и половину дара речи от воочию увиденного срама, до самого своего дома верещал только на грузинском, жестами изредка показывая, куда ехать.
В половине шестого утра нас вызвали на проходную храма. Трясущийся Георгий восстановленным за ночь русским языком запричитал:
— Ребята, бараны вас вычислили, кричат — дэвушку умыкнули, рэзать будем! Уезжайте побыстрее, я их знаю — это мои выпускники, у всех одни тройки, дураки законченные.
За час мы собрались, расплатились и тронулись в дорогу по намеченному еще в первый день маршруту — к отцу Дяди-Вадиной администраторши в горный чайно-мандариновый аул без названия, в котором все знают Бахуса Сулеймановича и его жену Валентину Ивановну. Непрекращающийся дождь смывал все следы.
К обеду то ли мы поднялись выше туч, то ли Господь милостивый оценил наше пицундское благородство, но дождь кончился, и засияло солнышко. В аул мы въехали сухими из воды. Уважаемый аксакал Бахус Сулейманович оказался жилистым пенсионером лет пятидесяти, нигде по этой причине не работающим и лет тридцать бывшим законным супругом исконно воронежской крестьянки Вали, заслуженного чаевода Абхазии и Героя Социалистического Труда. Родина повсеместно чтила своих Героев и награждала их в безымянных аулах неучтенными мандариновыми плантациями. Поэтому добротный двухэтажный дом сторожа собственной цитрусовой рощи был полной чашей, в чем мы незамедлительно убедились.
После протокольных приветствий и воспоминаний (Дядя-Вадя, оказывается, здесь уже бывал с красавицей-супругой) нас пригласили за пятиметровый стол, накрытый на свежем воздухе с невиданным для меня размахом: на белоснежной скатерти было все — от овощей и фруктов до рыбы и мяса. Для сторублевого инженера из вечно голодающего Поволжья эта невидаль казалась скатертью-самобранкой!
Выпивка была двух сортов — домашнее красное виноградное вино и домашнее белое виноградное вино в неограниченном количестве. Оба напитка имели названия: первая разновидность была просто «вином», а вторую нежно величали «чачей». Опытный в межнациональных отношениях Дядя-Вадя выбрал первую, а я, старый водочник и дурак, вторую. Трапеза продолжалась неопределенное время, так как я абсолютно не помню, как и когда она закончилась, — чачу нельзя пить как водку, а возможно, просто нельзя пить. По крайней мере, мне.
Проснулся я по Алевтининой причине — ну просто невмочь! Но, открыв глаза, ничего не увидел. Я попробовал пальцами раздвинуть их шире, но кардинальных изменений не последовало. Как говорят китайцы, оказался черной кошкой в черной комнате.
— Дяденька-Ваденька, — заскулил я, — где это мы?
Ответа не последовало. Я встал с кровати (если это была кровать?) и, сделав несколько шагов, уперся в стену. Как выходить из лабиринта, я знал по занимательным книжкам Перельмана: следует, не отрываясь от стенки, двигаться в одну сторону. Первым нашлось закрытое окно, в котором была все та же беспросветная темень. Вторым тоже оказалось окно. Силы были на исходе, комнат, в которых было больше двух окон, я сроду не видал, и уже со спущенными штанами нащупал ожидаемый дверной проем. Но, ужас, это опять было окно! Со слезами на глазах я распахнул его, и мощная струя через пять минут вернула меня к жизни. Обессиленный организм требовал немедленно вернуться ко сну, я повалился на пол и провалился в тартарары.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
