Досуг нам скрашивали два наших ровесника срочной службы — завкаптеркой старшина Иоэль Рыбкин и и. о. командира взвода старший сержант Олег Гончаров. Отпетыми уголовниками были оба. Первый крал со склада простыни, разрезал их на полоски нужной ширины и продавал личному составу на подворотнички одноразового пользования: тридцать жарких дней умножить на сто пятьдесят потных рыл, умножить на двадцать копеек равняется девяноста целковым, что полностью совпадало с зарплатой школьного учителя химии И. Рывкина на гражданке без подоходного налога. Вдобавок старшина приторговывал из-под полы спиртными напитками — курсантам за наличные, господам офицерам — в долг. А как известно, долг платежом красен! Рывкин порхал над законом и уставом гарнизонной службы, как птица Гамаюн.
Сержант Гончаров рисковал свободой: он в открытую торговал анашой местного изготовления. Цена была более чем доступной — тридцать копеек «баш». Это ровно такое количество зеленой травки, чтобы набить полноценный «косяк» в гильзу беломорины. Так как подкуривали косяк коллективно три-четыре курсанта, то этот вид восточного досуга был весьма распространен. Специфическая сладкая вонь стояла в казарме как в китайском опиумном притоне, и беспощадному проветриванию по указанию старших офицеров не поддавалась. Тем более, что сами они гашиш частенько курили, когда им было нечем опохмелиться.
Нарядили нас в полуистлевшие солдатские гимнастерки неясного происхождения с черными суконными погонами. Тщедушный и любознательный курсант Мартышев (очки — минус шесть диоптрий), изучая от безделья свою робу, обнаружил на спине ровно напротив сердца аккуратно заштопанную дырку. После чего небезосновательно предположил, что форма снята с убитого бойцами заградотряда СМЕРШ труса или паникера. Уже изучив повадки супостата Рывкина, каждый манекен проверил личное обмундирование — и что же? Версия происхождения униформы с раскопок безымянного солдатского кладбища на фоне заштопанных дыр и сытой рожи старшины казалась достоверной. Оттуда же были, по видимости, и гнилые ремни с ржавыми пряжками. Эти ремни лопались от физического напряжения в сортире при избавлении распухшего пуза от буйволятины с перловой кашей — нашего ежедневного обеда. Как известно, сапоги на Руси с покойников снимали, поэтому наша кирзуха, хоть и была стоптанной, оказалась сносной. Особенно в офицерских фланелевых портянках из подпольного рывкинского военторга.
И о буйволах как о еде. Вообще-то, всеядный Рыбкин, совмещавший к тому же ответственную должность начпищеблока, выдавал обеденное мясо за быкоговяжье. Действительно, если эту подошву из миски облизать или пожевать, вкус бифштекса на машинном масле можно было представить. Кусанию она не подлежала, поэтому для насыщения мы резали ее отточенными перочинными ножами на мелкие кусочки и, давясь, глотали без смазки. Эффект описан выше. На высококалорийную свинину, сетовал Рыбкин, не рассчитывайте — в полку полно мусульман, а партия уважает национальные особенности местных национальных большинств военнослужащих. Выгораживая партию, Рыбкин врал: по сходной цене просроченную хрюшечью тушенку в металлических банках он продавал в неограниченном количестве.
Я подружился с Рыбкиным как раз на национальных особенностях — Иоэль, как и я, был евреем, не скрывавшим очевидного происхождения. Чтобы быть таким евреем, вещал старшина, на гражданке надо быть Дантом, а в армии — интендантом. Или не быть евреем нигде. Должен сказать, что теория мне понравилась. Горские евреи, преподавал мне основы кавказской этнографии учитель химии, они ничем не отличаются от аварцев, даргинцев, лезгинов и лакцев, ходят с кинжалами, торгуют невестами, признают кровную месть, но обладают одной немусульманской особенностью — уважают «европейцев» (ашкеназских евреев) и даже выдают за них своих дочерей без калыма!
— Пойдем в город, — сказал Иоэль, — у меня там друг Мордехай Ханукаев, хороший парень, десять лет отсидел за убийство в драке, у него сестра на выданье, конечно уродка, но я тебя представлю как «европейского» жениха — погуляем на халяву!
Увольнительной в компании со столь значительным лицом не требовалось. Мы вышли из казармы на свободу. Через дорогу от КПП был подвальчик, куда мы спустились на минутку. В подвальчике аксакал торговал сухим вином (двадцать копеек чайник) под замечательной вывеской в стиле Пиросмани: усатый горец в черкеске и папахе грозил пальцем и говорил: «Бэз дэла нэ стоять!»
Мордехая по-уличному звали Апашка, был он росту метр с кепкой, но бугристо мышечен, из-под мохнатой шерсти на широкой груди, как из кустов чертополоха, проглядывали чеканные профили Ленина и Сталина с синей шестиконечной звездой посередине. Уродки-невесты, на жениховское счастье, в доме не оказалось, поэтому решено было смотаться на пляж. В город Махачкалу, за сорок километров серпантина от Хуйнакска. В сапогах, гимнастерке и пилотке без документов в недемилитаризованной зоне путешествовать было опасно. Иоэль держал у Апашки маркитантский схрон, из которого тотчас извлек новый трикотажный тренировочный костюм и сандалии. На меня там ничего подходящего не оказалось. Посему я к солдатским штанам с бечевками приодел сходившуюся на груди, но доходящую лишь до пупа Апашкину рубашку, а на голову от солнцепека прилепил маленькую бархатную тюбетейку с полочки в прихожей, оказавшуюся на самом деле ритуальной иудейской шапочкой — кипой. К шевелюре она крепилась стальной скрепкой. Обули меня в домашние тапки-шлепанцы «ни шагу назад» на босу ногу. Для местного городского пейзажа в этом наряде огородного пугала ничего необычного не было: жили бедно, одевались и похуже.
Через два часа пути на дребезжащем общественном тарантасе мы очутились на Каспийском побережье. Море смеялось. По пляжу бегали черномазые детишки, кучковались небритые джигиты в кепках-аэродромах и семейных трусах. По законам адата и шариата посетителей женского пола не было, кроме развеселой крашеной русской бабищи в мокром сером нижнем белье с кавалером моложе ее лет на двадцать. Увидев нас, точнее Иоэля, он обрадовался как манне небесной.
— Старшина, дай пятеру до завтра, а то, сам знаешь, поиздержался с Любашкой, вторые сутки гужу! — лучезарно обратился к Рывкину ловелас, не обращая на меня никакого внимания.
— Есть, товарищ гвардии капитан! — по-военному вытянулся интендант и вытащил из заднего кармана трико пятерку.
С воздушным поцелуем капитан Шимчук из нашего гарнизона, а это был именно он, побежал к одинокой пассии. Мы же, поплавав и позагорав, поели в чебуречной жирных пирожков без буйволятины, вдосталь попили дома у Апашки хорошего еврейского вина, принесенного женой Хавой из синагоги, где Апашкин тесть был старостой, переоделись и вернулись в казарму.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
