Продуктами занимались Браунинг и я; Абботт и Дикасон прилаживали настил из винесты к двенадцатифутовым [3,66 м] саням, которые мы брали с собой; Левик проверял фотокамеры и менял пластинки; Кемпбелл взвешивал сани, одежду и т.д.
Кемпбелл решил, что в поход для устройства складов с ним пойдут Абботт, Дикасон и я, а Левик и Браунинг проводят нас до ледника Уорнинг, там два-три дня поснимают окрестности, а затем вернутся на зимовку к своим обычным обязанностям.
Третьего октября[66] работа была сорвана внезапной пожарной тревогой. Утром налетел южный ветер, тяга в печи, и всегда-то хорошая, усилилась, а во время завтрака кто-то заметил на стыке трубы с крышей красный свет. Одновременно распространился резкий запах горящего дерева, вмиг отбивший у нас аппетит. Надо было спасать дом. Счастье еще, что на плите в этот момент грелось много воды, и пока трубы охлаждали мокрыми полотенцами и салфетками, Абботт по веревке забрался на крышу и вылил с полведра воды прямо в дымоход. Огонь не погас совсем, но заметно спал, и две-три лопаты снега с подветренной стороны дома довершили дело. Причиной пожара несомненно явилось скопление сажи в дымоходе, и Кемпбелл распорядился снять поочередно все трубы и хорошенько прочистить. Эти решительные меры дали совершенно неожиданный результат, пожар оказался в какой-то мере даже благодеянием: при чистке мы увидели, что одно из колен трубы полностью забито запасными колосниками. Скорее всего их туда засунули из экономии места еще на «Терра-Нове», а вынуть забыли. Теперь огонь в печи горел гораздо лучше и равномернее охватывал духовку. Когда наш кок понял, что впредь в дни выпечки хлеба ему больше не придется допоздна засиживаться у печки, на камбузе воцарилось ликование.
Шестого октября я приводил в порядок метеорологические записи, а Кемпбелл, Левик, Абботт и Дикасон на первых санях с грузом в 500-600 фунтов [226,8-272,2 кг] прошли около двух миль [3,2 км] по берегу, миновав самые трудные торосы. На следующий день стартовали Браунинг и я. Мы тащили сани на железных полозьях с остальным снаряжением и небольшие санки, где лежало все необходимое для фотографов.
Дойдя до первых саней, мы их разгрузили, поставили на наши, также освобожденные от вещей и предварительно усиленные настилом из лыж, и связали намертво. При загрузке мы старались вещи поменьше и потяжелее класть между санями. Все уложилось как нельзя лучше, и кладь была ненамного выше, чем на обычных одинарных санях.
Ледоруб, лопату, бамбуковые стойки, треножники от теодолита и фотоаппарата разместили по длине саней, что придало нашему «двухпалубнику» сходство с фургоном странствующего торговца мелкими товарами. Несмотря на столь легкомысленный вид, он оказывал нам в течение двух сезонов неоценимые услуги, и когда четырнадцать месяцев спустя его спинка сломалась, мы его горько оплакали как верного старого друга.
После нескольких первых шагов стало ясно, что Кемпбелл не зря старался, ставя сани на железные полозья. Сейчас, имея 1140 фунтов [517 кг] груза на четверых, мы делали две мили в час [3,2 км/ч] на таком же припае, на каком в предыдущем походе три человека, тащившие маленькие сани с двухнедельным запасом продуктов, проходили за восемь часов от четырех до пяти миль [6,4-8,0 км].
Сознание того, что мы быстро продвигаемся вперед, окрашивало в розовые тона даже трудный весенний поход, и всю его первую часть нас не покидало хорошее настроение: мы в упряжи, идем вперед – чего же еще желать! Через полчаса после старта, разогревшись, партия обычно останавливалась на пять минут, чтобы освободиться от лишней одежды, с которой никто не торопился расставаться при выходе, когда ветер еще ощущался слишком сильно. Эти вещи, которые сбрасывают с себя на ходу и кидают на сани, теряются чаще всего. Кемпбелл в одном из походов лишился таким образом ветрозащитной куртки и три-четыре часа в ожидании приближающегося ветра чувствовал себя весьма неуютно. Наученные горьким опытом, мы прикалывали к свитеру с десяток английских булавок и, снимая с себя почему-либо различные предметы одежды, пришпиливали к главной санной постромке.
Шли мы всегда налегке, вещевые мешки нас не обременяли, хотя в них лежало все необходимое на любую погоду. Все девять недель, что я провел весной в походах, самой теплой частью моего костюма было шерстяное егеровское[67] белье. На него я надевал рубашку из темно-синей шерсти или синий рыбацкий свитер. Для ног было достаточно шерстяных носков и финеско. Завершал мое походное обмундирование ветрозащитный костюм из легкого габардина. Брюки плотно обвязывались поверх финеско, куртка находила на штаны, шлем стягивался шнурком под подбородком и защищал шею. На ночь я снимал промерзший ветрозащитный костюм, натягивал на егеровское белье шерстяную пижаму и брюки, а поверх – полный костюм из тонкой ветрозащитной ткани.
Девятого сентября мы оставили Левика и Браунинга в лагере у ледника Уорнинг, а сами двинулись на запад. После дня хорошей ходьбы на ночевку стали на другой стороне залива, под выступом языка, отходящего от ледника Дагдейла. Язык – плавучее продолжение ледника, какие часто встречаются в Антарктике. Ограничивающие его с боков ледяные скалы словно слеплены из гипса. У конца языка лежало несколько тюленей, и у одного я заметил на спине шесть параллельных шрамов дюймов в пятнадцать или даже больше свидетельство того, что он едва не попал на обед к косатке.
На следующий день партия по западному берегу залива устремилась на север. Привал сделали за первым значительным выступом, впоследствии получившим название мыс Пенелопе. Обогнув мыс, мы открыли на северной стороне пещеру, вымытую морем в круто обрывающемся к воде зеленом пласте кварцита, который здесь, как во многих местах Антарктики, образует прибрежные утесы. Мы провели в пещере Эбби на мысе Пенелопе не одну ночь, и смело могу сказать – такой уютной ночевки я больше нигде не встречал. Как ни бушует ветер, в пещеру не проникает ни малейшее волнение воздуха, только доносится приглушенный рев бури, действующий убаюкивающе, да перед входом непрестанно движется завеса снега, выдуваемого вихрями из-за утеса и постепенно образующего у входа сугробы.
До этого времени партия продвигалась вперед быстрее, чем предполагалось, но бухточка, лежащая перед нами, имела совсем иную поверхность. Раньше мы шли по льду, теперь же нас ожидал снег, сначала глубиной в один фут, затем в два и даже в три [92 см], без наста, рыхлый, мы и сами-то двигались по нему с большим трудом, не говоря уже о тяжелых санях. Оставалось одно – перетаскивать вещи поочередно. «Двухпалубник» разгрузили и разобрали на составные части – «сани на железном ходу» и «старые деревяшки», и началась самая трудная работа, какая только может выпасть на долю партии, которая на себе тащит сани. Переброску грузов по принципу челнока начали в 2.30 дня и к шести вечера, когда стали на ночлег, не одолели и мили [1,6 км].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
