Гусиный паркер
Когда, под бездной многостройной,вспять поля белого иду,восход моей звезды настольнойлюблю я возыметь в виду.
И кажется: ночной равниной,чья даль темна и грозен верх,идет, чужим окном хранимый,другой какой-то человек.
Вблизи завидев бесконечность,не удержался б он в уме,когда б не чьей-то жизни встречность,одна в неисчислимой тьме.
Кто тот, чьим горестным уделомтерзаюсь? Вдруг не сыт ничем?Униженный, скитался где он?Озябший, сыщет ли ночлег?
Пусть будет мной – и поскорее,вот здесь, в мой лучший час земной.В других местах, в другое времяон прогадал бы, ставши мной.
Оставив мне снегов раздолье,вот он свернул в мое тепло.Вот в руки взял мое родноезлато-гусиное перо.
Ему кофейник бодро служит.С пирушки шлют гонца к нему.Но глаз его раздумьем сужени ум его брезглив к вину.
А я? В ладыжинском оврагеколи не сгину – огонекувижу и вздохну: навряд лидверь продавщица отомкнет.
Эх, тьма, куда не пишут письма!Что продавщица! – у ведраводы не выпросишь напиться:рука слаба, вода – тверда.
До света нового, до жизнимне б на печи не дотянуть,но ненавистью к продавщицедуша спасется как-нибудь.
Зачем? В помине нет аванса.Где вы, моих рублей дружки?А продавщица – самовластна,как ни грози, как ни дрожи.
Ну, ничего, я отскитаюсь.С получки я развею грусть:и с продавщицей расквитаюсь,и с тем солдатом разберусь.
Ты спятил, Паркер, ты ошибся!Какой солдат? – Да тот, узбек.Волчицей стала продавщицав семь без пяти. А он – успел.
Мой Паркер, что тебе в Ладыге?Очнись, ты родом не отсель.Зачем ты предпочел латынидокуку наших новостей?
Светает во снегах отчизны.А расторопный мой геройеще гостит у продавщицы:и смех, и грех, и пир горой.
Там пересуды у колодца.Там масленицы чад и пыл.Мой Паркер сбивчиво клянется,что он там был, мёд-пиво пил.
Мой несравненный, мой гусиный,как я люблю, что ты смешлив,единственный и неусыпныйсообщник тайных слёз моих.
23—25 февраля 1982Таруса
Род занятий
Упорствуешь. Не хочешь быть. Прощай,мое стихотворенье о десятомдне февраля. Пятнадцатый початдень февраля. Восхода недостаток
мне возместил предутренний не-цвет,какой в любом я уличаю цвете.Но эту смесь составил фармацевт,нам возбранивший думать о рецепте.
В сей день покаюсь пред прошедшим днем.Как ты велел, мой лютый исповедник,так и летит мой помысел о нёмчеремуховой осыпью под веник.
Печально озираю лепестки —клочки моих писаний пятинощных.Я погубитель лун и солнц. Прости.Ты в этом неповинна, печь-сообщник.
Пусть небеса прочтут бессвязный дым.Диктанта их занесшийся тупица,я им пишу, что Сириус – одину них, но рядом Орион толпится.
Еще пишу: всё началось с луны.Когда-то, помню, я щекою льнулак чему-то, что не властно головыугомонить в условьях полнолунья.
Как дальше, печь? Десятое. Темно.Тень птичьих крыл метнулась из оврага.Не зря мое главнейшее окноя в близости зари подозревала.
Нет, Ванька-мокрый не возжег цветка.Жадней меня он до зари охотник.Что там с Окой? – Черным-бела Ока, —мне поклялись окно и подоконник.
Я ринулась к обратному окну:– А где луна? – ослепнув от мороза,оно или не видело луну,или гнушалось глупостью вопроса.
Оплошность дрёмы взору запретив,ушла, его бессонницей пресытясь!Где раболепных букв и запятыхсокрылся самодержец и проситель?
Где валенки? Где двери? Где Ока?Ум неусыпный – слаб, а любопытен.Луну сопровождали три огня.Один и не скрывал, что он – Юпитер.
Чуть полнокружья ночь себе взяла,но яркости его не повредила.А час? Седьмой, должно быть, и весьма.Уж видно, что заря неотвратима.
Я оглянулась, падая к Оке.Вон там мой Ванька, там мои чернила.Связь меж луной и лампою в окнетак коротка была, так очевидна.
А там внизу, над розовым едва(еще слабей… так будущего летанам роза нерасцветшая виднаотсутствием и обещаньем цвета…
в какое слово мысль ни окунем,заря предстанет ясною строкою,в конце которой гаснет огонекв селе, я улыбнулась, за рекою…) —
там блеск вставал и попирал зарю.Единственность, ты имени не просишьи только так тебя я назову.Лишь множества – не различить без прозвищ.
Но раб, в моей ютящийся крови,чей горб мою вытягивает ношу,поднявший к небу черные круги,воздвигший то, что я порву и брошу,
смотрел в глаза родному Божеству.Сильней и ниже остального небасияло то, чего не назову.А он – молился и шептал: Венера…
Что было дальше – от кого узнать?На этом и застопорились строки.Я постояла и пошла назад.Слепой зрачок не разбирал дороги.
В луне осталось мало зримых свойств.Глаз напрягался, чтоб ее проведать,зато как будто прозревал насквозьпрозрачно-беззащитную поверхность.
В девять часов без четверти оназа паршинское канула заснежье.Ей нет возврата. Рознь луне луна.И вечность дважды не встречалась с ней же.
Когда зайдет – нет ничего взамен.Упустишь – плачь о мире запредельном.Или воспой, коль хочешь возыметь, —и плачь о полнолунье самодельном.
В тот день через одиннадцать часовявилась пеклом выпуклым средь сосени робкий круг, усопший средь лесов,ей не знаком был, мало – что не сродствен.
К полуночи уменьшилась. Вдоль глазпромчалась вместе с мраком занебесным.Укрылась в мутных нетях. Предаласьне Пушкинским, а беспризорным бесам.
Безлунно и бесплодно дни текли.Раб огрызался, обратиться еслис покорной просьбой. Где его стишки?Не им судить о безымянном блеске.
О небе небу делают доклад.Дай бездны им! А сами – там, в трясинебылого дня. Его луну догнатьв огне им будет легче, чем в корзине.
Вернусь туда, где и стою: в не-цвет.Он осторожен и боится сглазу.Что ты такое? – Сдержанный ответне всякий может видеть и не сразу.
Он – нелюдим, его не нареклиэпитетом. О, пылкость междометья,не восхваляй его и не грубипугливому мгновенью междуцветья.
Вот-вот вспугнут. Расхожая лыжняпростёрта пред зарядкою заядлой.В столь ранний час сюда тащусь лишь я.Но что за холод! Что за род занятий!
Устала я. Мозг застлан синевой.В одну лишь можно истину вглядеться:тот ныне день, в который Симеонспас смерть свою, когда узрел Младенца.
Приёмыш я иль вовсе сиротасо всех сторон глядящего пространства?Склонись ко мне, о Ты, кто сорокадней от роду мог упокоить старца.
Зов слышался… нет, просьба… нет, мольба…Пришла! Но где была? Что с нею сталось?Иль то усталость моего же лба,восплывши в небо, надо мной смеялась?
Полулуна изнемогла безполулуны. Где раздобыть вторую?Молчи, я знаю, счетовод небес!Твоя – при ней, я по своей горюю.
Но весело взбиралась я на холм.Испуг сорочий ударял в трещотки.И, пышущих здоровьем и грехом,румяных лыжниц проносились щёки.
На понедельник Сретенье пришлось,и нас не упасло от встреч никчемных.Сосед спросил: «Как нынче вам спалось?»Что расскажу я о моих ночевьях?
Со мной в соседях – старый господин.Претерпевая этих мест унынье,склоняет он матерьялизм седини в кушанье, и в бесполезность книги.
Я здесь давно. Я приняла укладсоседств, и дружб, и вспыльчивых объятий.Но странен всем мой одинокий взгляди непонятен род моих занятий.
Февраль 1982Таруса
Прогулка
Как вольно я брожу, как одиноко.Оступишься – затянет небосвод.В рассеянных угодьях Орионане упастись от мысли обо всём.
– О чём, к примеру? – Кто так опрометчив,чтоб спрашивать? Разъятой бездны средьнам приоткрыт лишь маленький примерчиквеликой тайны: собственная смерть.
Привнесена подробность в бесконечность —роднее стал ее сторонний смысл.К вселенной недозволенная нежностьдрожаньем спектров виснет меж ресниц.
Еще спросить возможно: Пушкин милый,зачем непостижимость пустотыужасною воображать могилой?Не лучше ль думать: это там, где Ты.
Но что это чернеет на дорогезлей, чем предмет, мертвей, чем существо?Так оторопь коню вступает в ногии рвется прочь безумный глаз его.
– Позор! Иди! Ни в чём не виноватыйтам столб стоит. Вы столько раз на днювстречаетесь, что поля завсегдатайдавно тебя считает за родню.
Чем он измучен? Почему так страшен?Что сторожит среди пустых равнин?И голосом докучливым и старшимкакой со мной наставник говорит?
– О чём это? – Вот самозванца наглость:моим надбровным взгорбьем излучен,со мною же, бубня и запинаясь,шептаться смел – и позабыл о чём!
И раздается добрый смех небесный:вдоль пропасти, давно примечен ей,кто там идет вблизи всемирных бедствийокраиной своих последних дней?
Над ним – планет плохое предсказанье.Весь скарб его – лишь нищета забот.А он, цветными упоен слезами,столба боится, Пушкина зовет.
Есть что-то в нём, что высшему расчетуне подлежит. Пусть продолжает путь.И нежно-нежно дышит вечность в щёку,и сладко мне к ее теплыни льнуть.
1 марта 1982ТарусаЛебедин мой
