Гребенников здесь жил…
Евгению Попову
Гребенников здесь жил. Он был богач и плут,и километр ему не повредил сто первый.Два дома он имел, а пил, как люди пьют,хоть людям говорил, что оснащен «торпедой».
Конечно, это он бахвалился, пугал.В беспамятстве он был холодным, дальновидным.Лафитник старый свой он называл: бокал —и свой же самогон именовал лафитом.
Два дома, говорю, два сада он имел,два пчельника больших, два сильных огородаи всё – после тюрьмы. Болтают, что расстрелсперва ему светил, а отсидел три года.
Он жил всегда один. Сберкнижки – тоже две.А главное – скопил характер знаменитый.Спал дома, а с утра ходил к одной вдове.И враждовал всю жизнь с сестрою Зинаидой.
Месткомом звал ее и членом ДОСААФ.Она жила вдали, в юдоли оскуденья.Всё б ничего, но он, своих годков достав,боялся, что сестре пойдут его владенья.
Пивная есть у нас. Ее зовут: метро,понятно, не за шик, за то – что подземелье.Гребенников туда захаживал. – «Ты кто?» —спросил он мужика, терпящего похмелье.
Тот вспомнил: «Я – Петров». – «Ну, – говорит, – Петров,хоть в майке ты пришел, в рубашке ты родился.Ты тракторист?» – «А то!» – «Двудесять тракторовтебе преподношу». Петров не рассердился.
«Ты лучше мне поставь». – «Придется потерпеть.Помру – тогда твои всемирные бокалы.Уж ты, брат, погудишь – в грядущем. А теперьподробно изложи твои инициалы».
Петров иль не Петров – не в этом смысл и риск.Гребенников – в райцентр. Там выпил перед щами.«Где, – говорит, – юрист?» – «Вот, – говорят, – юрист». —«Юрист, могу ли я составить завещанье?» —
«Извольте, если вы – в отчетливом уме.Нам нужен документ». – Гребенников всё понял.За паспортом пошел. Наведался к вдове.В одном из двух домов он быстротечно помер.
И в двух его садах, и в двух его домах,в сберкнижках двух его – мы видим Зинаиду.Ведь даже в двух больших отчетливых умахтакую не вместить ошибку и обиду.
Гребенников с тех пор является на холми смотрит на сады, где царствует сестрёнка.Уходит он всегда пред третьим петухом.Из смерти отпуск есть, не то, что из острога.
Так люди говорят. Что было делать мне?Пошла я в те места. Туманностью особойГребенников мерцал и брезжил на холме.Не скажешь, что он был столь видною персоной.
«Зачем пришла?» – «Я к Вам имею интерес». —«Пошла бы ты отсель домой, литература.Вы обещали нам, что справедливость – есть?Тогда зачем вам – всё, а нам – прокуратура?
Приехал к нам один писать про край отцов.Все дети их ему хоромы возводили.Я каторгой учён. Я видел подлецов.Но их в сырой земле ничем не наградили.
Я слышал, как он врёт про лондонский туман.Потом привез комбайн. Ребятам, при начальстве,заметил: эта вещь вам всем не по умам.Но он опять соврал: распалась вещь на части». —
«Гребенников, но я здесь вовсе ни при чём». —«Я знаю. Это ты гноила летом уголмеж двух моих домов. Хотел я кирпичомсобачку постращать, да после передумал». —
Я летом здесь жила, но он уже был мёртв.«Вот то-то и оно, вот в том-то и досада, —ответил телепат. – Зачем брала ты мёду Зинки, у врага, у члена ДОСААФа?
Слышь, искупи вину. Там у меня в мешкаххранится порошок. Он припасен для Зинки.Ты к ней на чай ходи и сыпь ей в чай мышьяк.Побольше дозу дай, а начинай – с дозинки». —
«Гребенников, Вы что? Ведь Вы и так в аду?» —«Ну, и какая мне опасна перемена?Пойми, не деньги я всю жизнь имел в виду.Идея мне важна. Всё остальное – бренно».
Он всё еще искал занятий и грехов.Наверно, скучно там, особенно сначала.Разрозненной в ночи ораве петуховединственным своим Пачёво отвечало.
Хоть исподволь, спроста наш тихий край живет,событья есть у нас, привыкли мы к утратам.Сейчас волнует нас движенье полых вод,и тракторист Петров в них устремил свой трактор.
Он агрегат любил за то, что – жгуче-синь.Раз он меня катал. Спаслись мы Высшей силой.Петров был неимущ. Мне жаль расстаться с ним.Пусть в Серпухов плывет его кораблик синий.
Смерть пристально следит за нашей стороной.Закрыли вдруг «метро». Тоскует люд смиренный.То мыслит не как все, то держит за спинойпридирчивый кастет наш километр сто первый.
Читатель мой, прости. И где ты, милый друг?Что наших мест тебе печали и потехи?Но утешенье в том, что волен твой досуг.Ты детектив другой возьмешь в библиотеке.
Февраль – март 1982Таруса
Печали и шуточки: комната
В ту комнату, где прошлою зимойя приютила первый день весенний,где мой царевич, оборотень мой,цвёл Ванька-мокрый, мокрый и воспетый…
Он и теперь стоит передо мной,мой конфидент и пристальный ревнивец.Опять полузимой-полувеснойнад ним слова моей любви роились.
Ах, Ванька мой, ты – все мои сады.Пусть мне простит твой добродушный гений,что есть другой друг сердца и судьбы:совсем другой, совсем не из растений.
Его любовь одна пеклась о том,чтоб мне дожить до правильного срока,чтоб из Худфонда позвонили в дом,где снова я добра и одинока.
Фамилии причудливой моейНаталия Ивановна не знала.Решила: из начальственных детей,должно быть, кто-то – не того ли зама,
он, помнится, башкир, как, бишь, его?И то сказать: так башковит, так въедлив.Ах, дока зам! Не знал он ничегои ведомством своим давно не ведал.
Так я втеснилась в стены и ковёр,которые мне были не по чину.В коротком отступлении кривомвоздам хвалу опальному башкиру.
Меня и ныне всякий здесь зоветлишь Белочкой иль Белкой не случайно.Кто я? Зато здесь знаменит зверёк,созвучье с ним дороже величанья.
…В ту комнату, о коей разговоря начала по вольному влеченью,со временем вселился ревизор,уже по праву и по назначенью.
Его приезда цель – важна весьма:беспечный медик пропил изолятор.Но комната уже была умна,и ум ее смешался и заплакал.
Зачем ей медицинские весыи мысль о них? Не жаль ей аспирина.Она привыкла, чтобы в честь звездыя растворила кофе иль сварила.
Я думала: несчастный человек!Он пропадет: решился он на что же?Ведь в то окно, что двух других левей,привнесено мое лицо ночное.
А главное, восходное, окно!Покуда в нём главенствует Юпитер,что будет с бедным, посягает ктовсего, что бренно, исчислять убыток?
Не говорю про алый абажурнастольной лампы! По слепому полютащусь к нему, бывало, и бешусь:так и следит, так и зовет в неволю.
Любая вещь – задиристый соседи сладит с постояльцем оробелым.Шкаф с домовым – и тот не домоседи рвется прочь со скрипом корабельным.
Но ревизор наружу выходилне часто и держался суверенно.Ключ повернув, он пил всегда один,что остальные знали достоверно.
Не ведаю, он помышлял о чём,подверженный влиянью роковому.Но срок истёк. И вот какой отчётрайонному он подал прокурору:
«Похищены: весы, медикаментыи крыша зданья, но стропила целы.Вблизи комет несущихся – как мелкикомедьи нищей ценности и цены.
Итог растраты: восемь тысяч. Впрочем,нулю он равен при надземном свете.Весь уцелевший инвентарь испорчен,но смысл его преувеличен в смете.
Числа не помню и не знаю часа.Налью цветку любезному водицы.Еще в окно мой дятел не стучалсяи не смеялся я в ответ: войдите!
Но Сириус уже в заочность канул.Я возлюбил его огня осанку.Кто без греха – пусть в грех бросает камень.А я – прощаюсь. Подаю в отставку».
Той комнаты ковёр и небосводжильцов склоняют к бреду и восторгу.В ней с той поры начальство не живет.Я заняла соседнюю светёлку.
А ревизор на самом деле пилодин. Хищенья скромному героюсуд не простил задумчивых стропил,таинственно не подпиравших кровлю.
В ту комнату я больше не хожу.Но комната ко мне в ночи крадется.По ветхому второму этажугуляет дрожь, пол бедствует и гнется.
Люблю я дома маленькую жизнь,через овраг бредущую с кошёлкой.Вот наш пейзаж: пейзаж и пейзажисти солнце бьет в его этюдник желтый.
Здесь нет других прохожих – всяк готовхоть как-нибудь изобразить округу.Махну рукой: счастливых вам трудов! —и улыбнемся ласково друг другу.
Мы – ровня, и меж нами распри нет.Спаслись бы эти бедные равнины,когда бы лишь художник и поэтсудьбу их беззащитную хранили.
Отъезд мой скорый мне внушает грусть.Страдает заколдованный царевич.Мой ненаглядный, я еще вернусь.Ты под опекой солнца уцелеешь.
Последней ласки просят у перабольшие дни и вещи-попрошайки.Наталия Ивановна, пора!Душа моя, сердечный друг, прощайте.
Февраль – март 1982Таруса
«Воздух августа: плавность услад и услуг…»
