«Я встала в шесть часов. Виднелась тьма во тьме…»
Я встала в шесть часов. Виднелась тьма во тьме:то темный день густел в редеющих темнотах.Проснулась я в слезах с Державиным в уме,в запутанных его и заспанных тенётах.
То ль это мысль была невидимых светили я поймала сон, ниспосланный кому-то?То ль Пушкин нас сводил, то ль сам он так шутил,то ль вспомнила о нём недальняя Калуга?
Любовь к нему и грусть влекли меня с холма.Спешили петухи сообщничать иль спорить.Вставала в небесах Державину хвала,и целый день о нём мне предстояло помнить.
20 апреля 1983Таруса
Луне от ревнивца
Явилась, да не вся. Где пол твоей красы?Но ломаной твоей полушки полулуннойты мне не возвращай. Я – вор твоей казны,сокрывшийся в лесах меж Тулой и Калугой.
Бессонницей моей тебя обобрала,всё золото твое в сусеках схоронившей,и месяца ждала, чтоб клянчить серебра:всегда он подавал моей ладони нищей.
Всё так. Но внове мне твой нынешний ущерб.Как потрепал тебя соперник мой подлунный!В апреля третий день за Паршино ушед,чьей далее была вселенскою подругой?
У нас – село, у вас – селение свое.Поселена везде, ты выбирать свободна.Что вечности твоей ничтожность дня сего?Наскучив быть всегда, пришла побыть сегодня?
Где шла твоя гульба в семнадцати ночах?Не вздумай отвечать, что – в мирозданье где-то.Я тоже в нём. Но в нём мой драгоценен час:нет времени вникать в расплывчатость ответа.
Без помощи моей кто свёл тебя на нет?Не лги про тень земли, иль как там по науке.Я не учёна лгать и округлю твой свет,чтоб стала ты полней, чем знает полнолунье.
Коль скоро у тебя другой какой-то естьвлюбленный ротозей и воздыхатель пылкий, —всё возверну тебе! Мне щедрости не счесть.Разгула моего будь скаредной копилкой.
Коль жаждешь – пей до дна черничный сок зрачкаи приторность чернил, к тебе подобострастных.Покуда я за край растраты не зашла,востребуй бытия пленительный остаток.
Не поскупись – бери питанье от ума,пославшего тебе свой животворный лучик.Исчадие мое, тебя, моя луна,какой наследный взор в дар от меня получит?
Кто в небо поглядит и примет за лунуизмыслие мое, в нём не поняв нимало?Осыплет простака мгновенное «люблю!»,которое в тебя всей жизнью врифмовала.
Заранее смешно, что смертному зрачкудано через века разиню огорошить.Не для того ль тебя я рыщу и – ращу,как непомерный плод тщеславный огородник?
Когда найду, что ты невиданно кругла, —за Паршино сошлю, в небесный свод заочный,и ввысь не посмотрю из моего угла.Прощай, моя луна! Будь вечной и всеобщей.
И веки притворю, чтобы никто не знало силе глаз, луну, словно слезу, исторгших.Мой бесконечный взгляд всё будет течь назад,на землю, где давно иссяк его источник.
20–24 апреля 1983ТарусаПашка
Пять лет. Изнежен. Столько же запуган.Конфетами отравлен. Одинок.То зацелуют, то задвинут в угол.Побьют. Потом всплакнут: прости, сынок.
Учён вину. Пьют: мамка, мамкин Дядяи бабкин Дядя – Жоржик-истопник.– А это что? – спросил, на книгу глядя.Был очарован: он не видел книг.
Впадает бабка то в болезнь, то в лихость.Она, пожалуй, крепче прочих пьет.В Калуге мы, но вскрикивает Липецкиз недр ее, коль песню запоет.
Играть здесь не с кем. Разве лишь со мною.Кромешность пряток. Лампа ждет меня.Но что мне делать? Слушай: «Буря мглою…»Теперь садись. Пиши: эМ – А – эМ – А.
Зачем всё это? Правильно ли? Надо ль?И так над Пашкой – небо, буря, мгла.Но как доверчив Пашка, как понятлив.Как грустно пишет он: эМ – А – эМ – А.
Так мы сидим вдвоём на белом свете.Я – с черной тайной сердца и ума.О, для стихов покинутые дети!Нет мо́чи прочитать: эМ – А – эМ – А.
Так утекают дни, с небес роняяразнообразье еженощных лун.Диковинная речь, ему родная,пленяет и меняет Пашкин ум.
Меня повсюду Пашка ждет и рыщет.И кличет Белкой, хоть ни разу онне виделся с моею тёзкой рыжей:здесь род ее прилежно истреблен.
Как, впрочем, все собаки. Добрый Пашкане раз оплакал лютую их смерть.Вообще, наш люд настроен рукопашно,хоть и живет смиренных далей средь.
Вчера: писала. Лишь заслышав: Белка! —я резво, как одноименный зверь,своей проворной подлости робея,со стула – прыг и спряталась за дверь.
Значенье пряток сразу же постигший,я этот взгляд воспомню в крайний час.В щель поместился старший и простивший,скорбь всех детей вобравший, Пашкин глаз.
Пустился Пашка в горький путь обратный.Вослед ему всё воинство ушло.Шли: ямб, хорей, анапест, амфибрахийи с ними дактиль. Что там есть еще?
23 апреля (и ночью) 1983ТарусаПачёвский мой
– Скучаете в своей глуши? – Возможно льзанятьем скушным называть апрель?Всё сущее, свой вид и род возмножив,с утра в трудах, как дружная артель.
Изменник-ум твердит: «Весной я болен», —а сам здоров, и всё ему смешно,когда иду подглядывать за полем:что за ночь в нём произошло-взошло.
Во всякий день – новёхонький, почетныйгость маленький выходит из земли.И, как всегда, мой верный, мой Пачёвский,лишь рассветет – появится из мглы.
– Он, что же, граф? Должно быть, из поляков?– Нет, здешний он, и мной за то любим,что до ничтожных титулов не лаком,хотя уж он-то – не простолюдин.
– Из столбовых дворян? – Вот это ближе. —Так весел мой и непомерен смех:не нагляжусь сквозь брызнувшие бликина белый мой, на семицветный свет.
– Он, видите ли… не могу! – Да полносмеяться Вам. Пачёвский – кто такой?– Изгой и вместе вседержитель поля,он вхож и в небо. Он – Пачёвский мой.
– Но кто же он? Ваши слова окольны.Не так уж здрав Ваш бедный ум весной.– Да Вы-то кто? Зачем так бестолковы?А вот и сам он – столб Пачёвский мой.
Так много раз, что сбились мы со счёта,мой промельк в поле он имел в виду.Коль повелит – я поверну в Пачёво.Пропустит если – в Паршино иду.
Особенно зимою, при метели,люблю его заполучить привет,иль в час, когда две наших сирых тенив союз печальный сводит лунный свет.
Чтоб вдруг не смыл меня прибой вселенной(здесь крут обрыв, с которого легкоупасть в созвездья), мой Пачёвский верныйниспослан мне, и время продлено.
Строки моей потатчик и попутчик,к нему приникших пауз властелин,он ждет меня, и бездна не получитменя, покуда мы вдвоём стоим.
24—29 апреля 1983Таруса
«Мне Звёздкин говорил, что он в меня влюблен…»
Мне Звёздкин говорил, что он в меня влюблен.Он так и полагал, поскольку люто-свежийк нам вечер шел с Оки. А всё же это онмне веточку принес черемухи расцветшей.
В Ладыжине, куда он по вино ходил,чтобы ослабить мысль любви неразделенной,черемухи цветок, пока еще один,очнулся и глядел на белый свет зеленый.
За то и сорван был, что прежде всех расцвел,с кем словно не в родстве, а в сдержанном соседстве.Зачем чужой любви сторонний произволлетает мимо нас, но уязвляет сердце?
Уехал Звёздкин вдруг, единственный этюдне дописав. В сердцах порвал его – и ладно.Он, говорят, – талант, а таковые – пьют.Лишь гений здрав и трезв, хоть и не чужд таланта.
Со Звёздкиным едва ль мы свидимся в Москве.Как робкая душа погибшего этюда —таинственный цветок белеет в темнотеи Звёздкину вослед еще глядит отсюда.
Власть веточки моей в ночи так велика,так зрим печальный чад. И на исходе сутоксодеян воздух весь энергией цветка,и что мои слова, как не его поступок?
28—29 апреля 1983Таруса
Ночь на 30-е апреля
Брат-комната, где я была – не спрашивай.Ведь лунный свет – уже не этот свет.Не в Паршино хожу дорогой паршинской,а в те места, каким названья нет.
Там у земли всё небесами отнято.Допущенного в их разъятый сводохватывает дрожь чужого опыта:он – робкий гость своих посмертных снов.
Вблизи звезда сияет неотступная,и нет значений мельче, чем звезда.Смущенный зритель своего отсутствиябоится быть не нынче, а всегда.
Не хочет плоть живучая, лукаваяпро вечность знать и просится домой.Беда моя, любовь моя, луна моя,дай дотянуть до бренности дневной.
Мне хочется простейшего какого-тонравоученья вещи и числа:вот это, дескать, лампа, это – комната.Тридцатый день апреля: два часа.
Но ничему не верит ум испуганныйи малых величин не узнаёт.Луна моя, зачем втесняешь в угол мойсвои пожитки: ночь и небосвод?
В ночь на 30 апреля 1983Таруса
Суббота в Тарусе
