Читаем без скачивания Клятва на мече - Николай Буянов

– А ты не знаешь, какая именно дверь скрипнула?

– Нет, конечно. Я же не вы.

– В каком смысле?

– Ну, это, наверное, только сыщик может сказать, какая дверь скрипнула у него за спиной.

Он невольно улыбнулся:

– Ты мне делаешь комплимент. А какой был скрип? Низкий, высокий? Громкий, тихий? Вспомни. Ты же музыкант.

Она думала долго, целую минуту. Потом с сожалением покачала головой:

– Наверно, я плохой музыкант. Занимаюсь мало.

– А тебе нравится?

– Нравится.

Они помолчали, не спеша, однако, расставаться: девочка вежливо ждала новых вопросов, Туровский обдумывал эти самые вопросы… Точнее, делал вид, что обдумывает: необходимо было сосредоточиться, собрать разбегающиеся мысли, сформировать рабочую версию, которой до сих пор не было, идти по следам, еще не успевшим остыть…

Вместо этого он нахмурился и неожиданно для себя попросил:

– Сыграй что-нибудь. Светлана слегка удивилась:

– Прямо сейчас?

– Если тебе не трудно.

Он был уверен, что она откажется. Девять из десяти девчонок в ее возрасте просто фыркнули бы: вот еще, мол. Училка в школе заставляет дудеть, родичи дома над душой стоят, а тут малознакомый дядя…

Однако Светлана, видимо, не входила в число тех девяти. Она спокойно вынула флейту из аккуратного замшевого чехольчика и приложила к губам…

Сначала Туровский просто следил за ее движениями. И за ее лицом – оно было очень одухотворено, это лицо – не может быть плохого музыканта с такой одухотворенностью, это нельзя воспитать или просто изобразить. Это – от природы, от Бога… А потом внешний мир вдруг пропал. Мягкая, немного грустная мелодия уносила куда-то, словно на крыльях.

И Туровскому показалось, что флейта плачет. Тихонько и жалобно, скорбя по тем, кто был нам бесконечно дорог, за кого мы отдали бы все на свете – и жизнь свою в том числе – не задумываясь, с радостью… Только поздно. А раньше… Раньше мы, глупые, этого не понимали…

В Пятый Женский Год Дерева и Дракона (около 610 г. нашей эры) по пыльной ликимской дороге шел великий мудрец из Непала Сам-Бхота, неся с собой на землю Тибета первые ростки учения Будды.

Идеи этого учения были просты и понятны каждому, но правители тех областей, где он пытался проповедовать, прогоняли его, опасаясь за свою власть и авторитет. И чем больше мудрец странствовал, тем больнее становилось у него на душе, ибо зачастую он видел то, что остальные привыкли не замечать, равнодушно проходя мимо.

Однажды, забравшись далеко на север Тибета, среди суровых каменных круч, покрытых никогда не тающим снегом, он нашел дорогу, в конце которой, в самом сердце Азии, лежала прекрасная страна, окруженная восемью великими горами, будто лепестками священного цветка лотоса. Одни называли эту страну Агарти, «Божественное цветение», другие – так, как стало принято позже в мифологии Махаяны – Шамбала, «Центр мира», держава царя-жреца Сучандры. Просвещеннейший из всех живущих, Сучандра понял, что гуру, прибывший к ним, достоин того, чтобы войти в его страну, туда, где хранятся великие тайны, полученные людьми от богов…

Многие путешественники в разные времена пытались достичь этого края, который, как они считали, был раем на Земле. Одни гибли, не выдержав тягот дороги, другие поворачивали назад, третьи бродили вокруг, в нескольких шагах, но не могли увидеть того, что было у них перед глазами.

На вопрос, что заставило его пуститься в столь долгое путешествие, Сам-Бхота ответил, что решил собрать книги, посвященные буддизму, выполняя поручение непальской принцессы Бхрикутти. По пути он пытался проповедовать новое учение, но был изгнан монахами Бон, которые усматривали в религии Будды угрозу своему могуществу. Услышав такое признание, правитель Шамбалы разрешил Сам-Бхоте работать в своей библиотеке, расположенной в огромном, размером со средний город, хранилище.

Работа с богатейшим в мире собранием книг поглотила ученого. Он не замечал времени, которое, казалось, остановило свой бег… Ведь у него в распоряжении была только короткая человеческая жизнь, а сделать хотелось столько!

Днем исполинские залы библиотеки заливали солнечные лучи, проходящие в широкие окна, и счастливый Сам-Бхота, ненадолго отрываясь от занятий, любовался величественным зрелищем – панорамой столицы будущего. По ночам хранилище освещалось другим солнцем, рукотворным, секрет которого мудрецы Шамбалы узнали от Древних – тех, кто еще раньше, до появления человеческой цивилизации, населял Землю.

Здесь Сам-Бхота сформировал свое учение и нашел подтверждение идей о перевоплощении после смерти, которое содержалось в труде Калачакры, Колеса Времени. Буддисты верят, что душа человека возрождается, и не только на Земле, но и в других мирах, «доках», что на санскрите означает «планета».

Здесь Сам-Бхота впервые составил тибетский алфавит, основанный на северном наречии чанг-коре и санскрите, пришедшем из Восточной Индии, и написал первую грамматику тибетского языка.

Однажды правитель Сучандра пришел в зал, где работал непальский ученый. Тот был совершенно погружен в свои труды, и понадобилось некоторое время, чтобы Сам-Бхота вернулся в мир реальный – как-никак сам царь стоял перед ним и наблюдал со спокойной и чуть снисходительной улыбкой.

– Ох, простите недостойного, ваше величество, – наконец спохватился ученый. – Я был так невежлив!

– Пустяки. Я хотел спросить, довольны ли вы? Есть ли у вас все необходимое?

– Я… Я…

Сам-Бхота не мог в надлежащей мере выразить свое восхищение. Он испытывал ни с чем не сравнимое счастье – счастье исследователя.

– Я просто поражен, ваше величество. Но скажите, неужели те, о ком упоминается в ваших книгах – те, кого называют Древними – действительно существовали?

Правитель задумался.

– Древние погибли много тысячелетий назад. И мы почти ничего не знаем о Них. Как Они жили? Во что верили, каким богам поклонялись? До нас дошли только некоторые легенды. Однако Древние сумели передать нам многие секреты, которыми Они владели. Мы знаем, что Они могли общаться друг с другом на любом расстоянии, не прибегая к помощи языка. Могли летать по воздуху и даже достигали звезд (кстати, Они утверждали, что каждая звезда – это целый мир, гораздо больше и сложнее, чем наш). Могли говорить с богами на равных… Ну, или почти на равных.

Сучандра помолчал, и его ярко-синие глаза будто заволокло дымкой.

– Думаю, это и погубило Древних. Боги не терпят, когда кто-то становится вровень с ними. А Древние… Они передали нам лишь сотую, тысячную долю того, что знали сами – и, возможно, не открыли нам всех тайн преднамеренно… Они боялись.

– Боялись? – удивился Сам-Бхота. – Вы недоговариваете, ваше величество. Или боитесь.

Сучандра помолчал.

– Видите ли, наши мудрецы, исследовав Шар, высказали мысль, что это – не совсем хранилище… Скорее дверь в него. А хранилище расположено где-то очень далеко, среди звезд. Оно не принадлежало Древним, те могли лишь пользоваться им время от времени, черпать знания… А знание – инструмент обоюдоострый. В дверь может войти каждый, кто имеет ключ. И этот ключ – не Добро или Зло, а что-то еще, более сложное, подспудное… Какое-то невидимое сияние, испускаемое некоторыми из людей.

– Вы боитесь, что кто-нибудь с плохими намерениями, обладающий таким излучением, может однажды войти в хранилище?

Сам-Бхота вдруг увидел, как стар правитель Шамбалы. Кожа его сохранила гладкую упругость, глаза светились молодостью и душевным здоровьем, но было еще нечто незаметное, необъяснимое… «Сколько же ему лет? – подумал Сам-Бхота. – Двести? Пятьсот? Или он обречен на вечную жизнь, старение, пытку безо всякой надежды на избавление?»

– Недавно мне было видение, – шепотом проговорил Сучандра. – Другой Шар, в других руках. Внутри его была тьма. По нему метались тени и сгустки тумана. От него веяло холодом… Вы понимаете, что это означает?

– Думаю, да, ваше величество. А вам известно, где находится тот, другой Шар? Хотя бы приблизительно…

– Трудно сказать. У меня ощущение, тот Шар близко… Не у нас, это было бы уже слишком, я бы такого не пережил. Где-то во внешнем мире… Но – рядом…

Сам-Бхота остался в удивительной стране еще на три года. Он работал усердно и самозабвенно и вернулся в Непал во второй весенний месяц, когда в долинах пышно цвели сады, а в горах освобождались от снега караванные тропы. Он шел, и удивлялся всему, что видел вокруг, и не мог поверить, что его родина так сильно изменилась за пять лет, что он провел в странствиях.

Ночь застала его в дороге. Сам-Бхота постучался в двери небольшого дома, надеясь получить приют. Ему отворили молчаливые служанки (Сам-Бхота подумал даже, что они немые). Хозяин дома принял его радушно. Это был немного странный человек: невозможно было определить, сколько ему лет. Гладкость и упругость кожи на теле сочетались с глубокими морщинами, прорезавшими низкий лоб. В плавных движениях танцора угадывалась скрытая мощь хищника, а глаза… Их трудно было описать. Они настораживали и притягивали, как некоторых людей, боящихся высоты, притягивает пропасть.