Читаем без скачивания Дар волка. Дилогия (ЛП) - Энн Райс

Краем глаза он увидел силуэты, большие и маленькие, выбирающиеся из автобуса.

Они шли в его сторону. Они видели его, совершенно точно, видели, что он собой представляет, в свете из окон дома. Шерсть, покрывающую его, кровь на его когтях.

Они испугаются еще сильнее! Надо уходить.

Он ринулся в сторону мокрых, сверкающих на свету деревьев в задней части участка, в огромный безмолвный лес, прямо на запад от дома. Мьюирский лес.

11

Мьюирский лес занимал площадь более двух квадратных километров, в нем росли одни из старейших секвой во всей Калифорнии, деревьев высотой больше полусотни метров, проживших более тысячи лет. В нем протекали две небольшие речки, прорезавшие в земле глубокие каньоны. Ройбен неоднократно гулял по здешним тропам.

Теперь он пронзал обволакивающую его темноту, жаждущий той тишины и одиночества, которые привели его в Мендосино, наслаждаясь силой, позволявшей ему взбираться на огромные деревья, перепрыгивать с ветки на ветку, будто у него выросли крылья. Повсюду он ощущал дразнящий запах животных.

Он углубился в парк, спустившись на мягкую, покрытую хвоей и листьями землю только тогда, когда человеческие голоса утихли вдали. Он слышал песню дождя и тихие звуки тысяч живых существ, гнездившихся среди папоротников и листьев, которым он даже не знал названия. В ветвях деревьев шуршали птицы.

Он рассмеялся, громко, выкрикивая нечленораздельные звуки, шел вперед, потом снова забрался на дерево, так высоко, как только мог. Дождь колол глаза будто иглами, он лез все выше, пока ствол не стал слишком тонким, чтобы выдерживать его вес, и ему пришлось спускаться. Он спрыгнул на другую ветку, потом на следующую, и так дальше, пока не спустился на землю и не принялся кружиться в танце, расставив руки.

Запрокинул голову и снова зарычал, а затем позволил рыку перейти в низкий вой. Ничто не ответило ему в ночи, лишь треск, порожденный другими живыми существами, бегущими от него.

Внезапно он опустился на четвереньки и побежал как волк, быстро пробираясь сквозь густой подлесок. Унюхал запах другого животного —

кошки,

— которая убегала от него, покинув логово. Он ринулся вперед, по запаху, пока не настиг ее. Протянул руку и схватил покрытое мехом создание, рычащее, вонзил клыки в его горло.

На этот раз ничто не могло отвлечь его от трапезы.

Он сдирал мышцы с костей, с хрустом грыз кости, пожирая зверя вместе с его ломкой желтоватой шерстью, хлебая его кровь, поедая мягкие внутренности, мякоть на животе, все сорок фунтов живого веса. Оставил лишь лапы и голову, с которой на него с горечью глядели желтые глаза.

Лег на ложе из листьев и хвои, шумно дыша, тихо плача, облизывая зубы, чтобы в последний раз почувствовать вкус плоти и крови. Рысь. Великолепная. Кошки никогда не просят пощады. Кошки огрызаются до последнего. Это еще приятнее.

Внезапно его охватило отвращение и ужас. Он бежал на четырех как животное. Ел как животное.

Ройбен встал и пошел по густому лесу, медленно, перешел через ручей по покрытому толстым мхом бревну, с легкостью цепляясь за него когтистыми лапами. Двинулся дальше по каньону, в те места, куда не заходил раньше, а потом еще дальше, вдоль склона горы Тамальпаис.

В конце концов он упал на землю, привалившись к покрытому шершавой корой дереву, глядя в темноту и ища взглядом зверей, о существовании которых в этом подлеске он даже и не подозревал. Он чувствовал запахи лис, белок, бурундуков — откуда он только знал, кому какой принадлежит?

Прошел час. Он шел на четырех, принюхиваясь.

Его снова охватил голод. Он встал на колени у ручья, с легкостью выследил взглядом быстро плывущего лосося и взмахнул рукой. Через мгновение у него в когтях была большая рыба, беспомощно бьющая хвостом. Он тут же принялся рвать ее зубами.

Наслаждался вкусом свежей плоти, совершенно иной, нежели у жилистой рыси.

Он ведь не голод удовлетворяет, так ведь? Что-то иное — удовольствие от возможностей того, кем он стал.

Он снова забрался на дерево, высоко, принялся искать птичьи гнезда, съел яичную скорлупу и все остальное, пока кричащая птица-мать тщетно кружила рядом и клевала его.

Спустившись к ручью, он вымыл лапы и лицо в ледяной воде. Потом залез в ручей целиком, плескаясь, обмывая голову и плечи. Нужно смыть всю кровь. Вода освежала. Став на колени, он принялся пить из ручья, так, будто всю жизнь страдал от жажды. Лакал, хлебал, глотал воду.

Капли дождя покрывали рябью искрящуюся поверхность ручья. А под поверхностью, не обращая на него внимания, быстро плыли рыбы.

Он снова забрался на деревья и двинулся дальше, высоко над поверхностью долины. Не бойтесь, пташки, я не буду вас мучить.

Не вари агнца в молоке матери его. Воистину.

Как и в прошлые превращения, он видел звезды сквозь плотное покрывало тумана. Как же они прекрасны, эти открытые взору небеса, над толстым одеялом тумана, окутавшего землю. Казалось, что падающие капли дождя блестят, как серебряные. Искрились и пели свою песню, падая на листья и хвою вокруг. Вода стекала с верхних веток на нижние, снова становясь дождем, потом с нижних веток на землю. Дождь, дождь и дождь, пока он не упадет, мягко, на листья папоротников и толстый слой опавших листьев и хвои, мягкий и ароматный.

На самом деле он не чувствовал дождя телом, разве что веками. Но ощущал его запах, меняющийся по мере того, как дождь падал на разные поверхности, омывая и насыщая их.

Он снова медленно спустился, пошел на двух ногах, выпрямив спину. Желание насыщаться покинуло его, и он почувствовал удивительное спокойствие и безопасность здесь, в темном лесу, с улыбкой осознав, что ему не встретить здесь того, кто его не испугается.

Но уничтожение тех троих злодеев все еще мучило его. Он чувствовал, как кружится голова, чувствовал, что готов заплакать. Может ли он плакать в этом обличье? Могут ли плакать дикие звери? Он тихо рассмеялся. Казалось, деревья внимают ему, но было бы в высшей степени самонадеянно представлять, что эти тысячелетние стражи земли обращают внимание на остальные живые существа. Как же чудовищны эти секвойи, насколько они выбиваются из ряда всей живой природы, как они божественно просты и величественны.

Никогда, за все время его существования, ночь не казалась ему такой приятной, такой понятной, что он мог бы жить так вечно, сильный, самодостаточный, чудовищный и совершенно бесстрашный. Вот что припас для него Дар Волка, если только он сможет это принять.

Однако его страшило, что он может принести свою мыслящую душу в жертву бьющемуся в его груди сердцу зверя. Пока что поэтическое чувство не оставило его, как и глубокие раздумья о морали.

Он вспомнил песню, старую песню. Даже не мог вспомнить, где он ее слышал. Он напевал ее про себя, стараясь сложить в правильном порядке полузабытые слова и напевая вслух лишь мелодию.

Вышел на поляну, серый свет небес стал чуть ярче, и после закрытого пространства леса было так приятно глядеть на траву, сверкающую под тихим дождем.

Он начал танцевать, медленно описывая большие круги и напевая песню. Его голос звучал мощно и чисто, это не был голос прежнего Ройбена, бедного, невинного и робкого Ройбена. Он стал голосом Ройбена нынешнего.

Это дар — быть простым,

Это дар — быть свободным,

Это дар — снизойти,

Где мы все быть должны,

И когда мы пребудем,

Где судьба наша есть,

Это станет обителью

Счастья и любви.

Он запел снова, танцуя быстрее, по большему кругу, закрыв глаза. Свет проникал сквозь веки, слабый, далекий свет, но он не обратил на него внимания. Танцевал и пел… и остановился.

Уловил сильный запах, неожиданный запах. Нечто сладкое, смешанное с чем-то искусственным, парфюмерным.

Кто-то был рядом, совсем рядом. И он открыл глаза, и увидел свет, озаряющий траву, капли дождя, сверкающие золотом в этом свете.

Но не уловил ни малейшей опасности. Этот человеческий запах был чист, невинен… и бесстрашен.

Он повернулся и поглядел вправо. Будь мягок настолько же, насколько и осторожен, сказал он себе. Ты можешь напугать, возможно, привести в ужас этого невольного свидетеля.

Невдалеке, на крыльце небольшого темного домика стояла женщина и смотрела на него. У нее в руке был светильник.

В полнейшей ночной темноте свет лампы расходился далеко, и при этом свете женщина его видела, это наверняка.

Она стояла совершенно неподвижно, глядя на него поверх мягких стеблей травы, женщина с длинными волосами, расчесанными на прямой пробор, с большими темными глазами. Ее волосы выглядели седыми, но наверняка это обман зрения. Какова бы ни была его нынешняя острота зрения, он не мог разглядеть все детально. На женщине была ночная рубашка с длинным рукавом, и она была здесь одна, совершенно. В темном доме позади нее никого не было.

Не пугайся!

Это было его первой и единственной мыслью. Какой хрупкой и маленькой она кажется, стоя на этом крыльце, будто ручной зверек, держащий светильник и глядящий на него.