безумие сверкает в его глазах, а наполовину обгоревшее лицо делает его похожим на психа из фильмов ужасов. Его кулаки крепко сжаты, между пальцами блестят лезвия, словно когти чертового Росомахи. Волосы выбриты, оставлен лишь гребень, как у какого-то безумного Макса, тянущийся вдоль всей головы.
— Говорят, он отказался от пластических операций, чтобы каждое утро напоминать себе о том, что ты с ним сделал, — шепчет Деклан мне на ухо, его пальцы вонзаются в мои мышцы.
Картагиньо пролезает между канатами, грубо задевает ведущего плечом, едва не сбив его с ног. Он сверлит меня взглядом, как разъяренный бык, пока идет к своему углу. Я собираюсь. Адалия может быть моей слабостью, но она же и моя самая сильная мотивация. Разобраться с этим ублюдком — значит сохранить ее в безопасности. Я и другую половину его рожи разукрашу так, чтобы каждый раз, глядя в зеркало, он помнил, что никогда больше нельзя связываться со мной.
Толпа взрывается ревом, когда ведущий объявляет начало боя. Как и в тюрьме, лица зрителей скрыты тьмой, но их крики заполняют весь зал, когда звучит гонг, сигналя нам занять позиции.
Сквозь общее безумие я различаю несколько выкриков, четко доходящих до моих ушей: «Раздави ему череп!» — в сторону Картагиньо и «Сотри ему рожу!» — в мою.
Похоже, мой соперник принимает это буквально. Или он просто больше не в состоянии сдерживать себя после всех этих лет, которые он провел, готовясь к этому дню. Он бросается на меня, выбрасывая вперед кулак, лезвия между его пальцами рассекают воздух. Я молниеносно уклоняюсь, двигаясь быстрее, чем он мог бы ожидать от бойца моего размера. Люди моего телосложения обычно не исчезают так легко с линии удара.
После нескольких промахов, когда лезвия на его кулаках лишь разрезают воздух, Картагиньо останавливается, тяжело дыша. Он уже вымотан. Его безумные глаза сканируют мое тело, словно он пытается понять, с чем имеет дело. Когда мы впервые встретились, я был тощим, да и медленнее. Все эти годы он готовился к повторной схватке, но без реальных записей моих боев у него не было ни малейшего представления, к чему готовиться. Мы приняли особые меры предосторожности, чтобы эти бои никогда не записывались. Все, что когда-либо утекало, — контрабанда, слишком мутная, чтобы извлечь из нее хоть что-то полезное.
Картагиньо никогда не видел меня в деле после тюрьмы. Я ухмыляюсь, мои зубы блестят через латунные прутья, встроенные в маску на уровне рта.
Толпа ревет, требуя крови, их крики оглушают. Адреналин захлестывает меня с головой. Когда ты делаешь это так долго, как я, ты перестаешь быть просто человеком. Ты становишься самой сущностью насилия.
Картагиньо раскрывает рот в зверином крике, его глаза налиты кровожадностью. Я сохраняю стойку. Он снова бросается на меня. Я жду. С каждым его шагом он приближается, время словно замедляется, крики толпы превращаются в протяженный, глухой звук, как искаженный голос в телефонной трубке. Сквозь прорези маски я не свожу с него глаз. Я не моргаю, не колеблюсь ни на долю секунды.
И когда он, наконец, замахивается, пытаясь ударить меня снова своим кривым движением с лезвиями, я парирую одной рукой. Второй блокирую следующий удар. Заводя обе руки за его локти, я блокирую их у его боков и врезаю шипованным лбом прямо в переносицу.
Его глаза закатываются в орбитах, и если бы я не держал его, сцепив наши руки, он бы покачнулся и рухнул навзничь.
— Где мне найти Снейка? — говорю я достаточно близко к его лицу, чтобы он услышал меня сквозь рев толпы. Мой голос настолько низкий, что вибрация передается прямо в его кости. Когда я становлюсь Спартанцем, меняется даже мой голос.
Он моргает, кровь струится из его разбитого носа, словно он пытается осмыслить звезды, пляшущие перед его глазами. Но я не даю ему шанса прийти в себя. Мне нужно, чтобы он оставался оглушенным и отвечал на вопросы. Я встряхиваю его.
— Я знаю, что он нашел тебя, — шиплю я. — Этот бой — его рук дело. Ты знаешь, как его найти. Так что выкладывай.
Его взгляд с трудом фокусируется на моем лице.
— Или что? — хрипит он. — Мы оба знаем, что ты не можешь меня убить. Это не те правила. — Он ухмыляется, явно наслаждаясь моментом, чтобы добить меня следующей фразой: — Ты даже не представляешь, что мы приготовили для твоей девочки.
Мои кулаки готовы врезаться ему в лицо, но пока я сдерживаюсь.
— Говори.
Он продолжает смотреть на меня с вызовом, и тогда я перестаю сдерживаться. Я швыряю его на пол, оседлав сверху, и снова бью его лбом по лицу. На этот раз я вижу, как кровь покрывает его зубы. Похоже, я вырвал весь верхний ряд. Картагиньо вопит и дергается подо мной, но я прочно зафиксировал его: одно колено на его бицепсе, прижимая его к полу ринга, другая нога давит ступней на его запястье. Ему уже нечем ответить. Он остался без вариантов.
— Говори, — приказываю я голосом, который больше похож на рык чудовища. — Иначе будет только хуже.
В этой игре нет других правил, кроме одного: ты должен нанести своему противнику максимум повреждений, не убивая его. Убийство здесь не исключено, но ты не выиграешь, если оно произойдет «случайно». Это как офсайд. А вот боль — против нее нет никаких ограничений.
Я вдавливаю свое колено в его бицепс, пока не слышу, как под моим весом рвется мышечная ткань.
Он вопит, обнажая окровавленные зубы и десны. Я запускаю руку ему в рот, хватаюсь за самый шаткий коренной зуб и начинаю тянуть. Теперь он кричит, как человек, теряющий рассудок. Его беспомощное тело даже не пытается сопротивляться.
— Все, что тебе нужно, — это постучать по рингу, когда решишь заговорить, — говорю я холодно.
Шум толпы нарастает, и что-то прилетает мне в спину. Зрители начали швырять в нас всякий мусор, чтобы вернуть бой в привычное русло. Но Картагиньо, с дрожащей рукой, стучит по полу. Я разжимаю хватку. Его глаза, налитые кровью, полные страха и безумия от боли, говорят мне наклониться. Убедившись, что он не сможет мне навредить, я опускаюсь к его уху.
Когда он заканчивает говорить, а я выпрямляюсь, кровь приливает к животу, наполняя меня яростью. Все, что этот ублюдок мне сказал, — это их план на Адалию после того, как меня не станет. Последняя попытка ударить меня, жалкий выпад проигравшего. И за это он заплатит.
Срываю перчатки и бью его кулаком в лицо. Его плоть становится
