которая была там проведена, была начата ОО Запфронта, и только после арестов Особотделом они начали говорить об этом деле Артузову, что было в высшей степени подозрительным, об этом можно узнать у т. Апетера, свои сомнения я высказывал т. Артузову в Минске. Часть лиц и квартир по этому делу, независимо от Особотдела, была под наблюдением Минчека. Дело взял в свои руки т. Артузов, а значит, и они. Результаты были незначительны.
Если говорить, что они дали, то, по моему мнению, очень мало, расстрелянный Блох (племянник Г.Е. Зиновьева, агент подрезидента польской разведки в Петрограде Стецкевича. – А.З.) – почти без материала, а с Тайшерской тоже не очень ясная история для меня. Пойман Борейко – насколько я знаю, совершенно без их помощи и случайно»[276].
Конечно, нельзя абсолютизировать информацию Медведя, но и не доверять ей, зная о достаточно близких отношениях автора письма и адресата, тоже не стоит. Следует учитывать и тот факт, что наши знания о деятельности группы Артузова на Западном фронте базируются в основном на текстах протоколов допросов Сосновского и других сотрудников НКВД 1937–1938 гг. Понятно, что в тех условиях они старались (хотя бы первоначально) довести до следователей информацию только о своей успешной работе во благо СССР. Это была их защитная реакция. К сожалению, многие авторы, пишущие о деятельности органов госбезопасности в период советско-польской войны, пытаются, надеюсь не намеренно, отлакировать некоторые события и роль в них конкретных чекистов, в частности Артузова[277]. А это приводит к искажению реальной картины событий тайного противоборства спецслужб.
Во время отступления советских войск от Варшавы из-под Львова стала отводиться и 1-я Конная армия. Стратегическая обстановка резко менялась. Подвергаясь постоянным атакам со стороны поляков, части Красной армии постепенно с боями откатывались на Восток. Это обстоятельство ослабляло позицию советской делегации в Минске на конференции по заключению перемирия, которая началась 17 августа 1920 г. Длившиеся до конца месяца переговоры не привели к позитивным результатам. Польская делегация отвергала не устраивавшие ее предложения советской стороны, поскольку перелом в военных действиях уже произошел и не в нашу пользу. Польские войска наносили удар за ударом, и было ясно, что они могут перейти «линию Керзона». И при таком положении дел на переговорах руководству советской делегации поступали из Москвы противоречивые указания. Вот, к примеру, что телеграфировал в НКИД К.Х. Данишевский: «Сегодня из Москвы были получены две инструкции относительно режима польской делегации. Одна инструкция от Чичерина, с которой я вполне соглашаюсь, и она проводится в жизнь… Но только что Смилгой (Ивар Тенисович Смилга являлся членом РВС ЗФ. – А.З.) получена инструкция от политбюро, подписанная т. Троцким, которая заключает указания, проведение в жизнь которых, по моему глубокому убеждению, означает срыв переговоров…»[278]. Неизвестно, на чем основано утверждение историка И.В. Михутиной, что за Троцким стояла военная контрразведка в лице Особого отдела ВЧК и якобы именно этот орган настаивал на ужесточении отношения к польской делегации[279]. Исключить это, конечно, нельзя, но подтверждающих данных пока не найдено. Исходя из этого, считаю некорректным использование вывода указанного историка в монографии, изданной под грифом Института военной истории МО РФ[280].
В архиве ФСБ России удалось обнаружить несколько документов, имеющих отношение к рассматриваемой ситуации. Еще при подготовке к штурму Варшавы начальник Особого отдела Западного фронта И. Апетер проинформировал свое руководство в Москве о том, что польская делегация, включая представителей редакций крупных газет, общим количеством более 50 человек, должна прибыть в Минск предположительно 11 августа. В ответ он получил указание принять исчерпывающие меры по изоляции польских журналистов от местного населения[281]. Чекисты имели из Варшавы точную информацию о том, что среди них, а также и в числе других польских представителей, будут сотрудники и агенты разведки. Не пустить журналистов через линию фронта было нельзя, поскольку на их беспрепятственном приезде в Минск настаивал нарком по иностранным делам Г. Чичерин. Начальник ОО ЗФ был лично ответственен за организацию наблюдения за журналистами[282]. Минуя чекистское ведомство, Л. Троцкий 15 августа направил за № 755 шифровку членам РВС Западного и Юго-Западного фронтов, содержавшую следующий текст: «По имеющимся сведениям, в районе действий наших армий на польском фронте имеются иностранные корреспонденты, соглядатаи, военные шпионы, проникающие разными путями и широко использующие откровенность и болтливость многих местных военных и гражданских властей. Необходима более строгая проверка всех посторонних лиц и действительное ограждение военных тайн»[283]. Похоже, что-то подобное председатель РВСР написал и в телеграмме, о которой сообщил К. Данишевский наркому по иностранным делам.
Но причем здесь чекисты? Другое дело, что Особый отдел Западного фронта реально выявил среди членов польской делегации лиц (таких как М. Бирнбаум и майор К. Стамировский), обоснованно подозревавшихся в принадлежности к разведорганам противника и предпринимавших попытки сбора военной информации. Но сомнительно, чтобы чекисты предложили обнести колючей проволокой место проживания поляков. А вот демонстративное наружное наблюдение, сковывавшее бы возможность контактов с военнослужащими Красной армии и жителями города, могло быть вполне уместной в той обстановке мерой. Кстати говоря, похожие действия предлагал предпринять Г. Чичерин. «Основываясь на озлоблении населения против поляков, – писал он В. Ленину, – можно окружить их, в их же интересах, почетными телохранителями… Обстановка будет для них почетная, незаметная золотая клетка»[284]. Особый отдел фронта именно так и поступил. Согласно указанию своего начальника, особисты организовали передвижение польских делегатов по городу только по определенным улицам и в сопровождении телохранителей. Здание, где размещались поляки, охранялось специально назначенным караулом снаружи, а внутри расставлялись караульные посты. Проезд на заседания осуществлялся только на автомашинах. Делегатам и сотрудникам их аппаратов воспрещались контакты с местными жителями[285].
Начальник Особого отдела ЗФ Апетер, учитывая его отрицательное отношение к польским представителям, скорее всего, поддержал решение командования фронта об издании и расклейке по городу приказа № 1847 от 20 августа за подписями командующего Тухачевского, члена РВС Смилги и начальника штаба Шварца. Накануне он получил срочную телеграмму от начальника ОО ВЧК В. Менжинского, который потребовал (в отмену прежних указаний) довести режим контроля за членами польской делегации «до степени тюремного»[286]. Это не было прихотью военных контрразведчиков. Телеграмма почти дословно повторяла текст шифровки члена РВС фронта И. Смилги в адрес заместителя председателя РВСР Э. Склянского от 19 августа 1920 г. Поскольку в шифровке речь шла о том, что польская делегация «насквозь шпионская», Склянский посчитал необходимым направить копию телеграммы в Особый отдел ВЧК для принятия соответствующих мер. Надо полагать, что и текст вышеуказанного приказа, в котором
