утверждалось, что все члены польской делегации являются не кем иными, как шпионами, и вести с ними переговоры о мире бесполезно и даже позорно, составил все тот же Смилга[287]. По указанию из Москвы советской делегации пришлось извиняться перед поляками за «бестактный» приказ командования Западного фронта.
Надо полагать, что этот инцидент, как и некоторые другие обстоятельства, повлиял на польскую делегацию, и советской стороне было предложено продолжать диалог, но уже в Риге. Для военных контрразведчиков такой поворот событий означал лишь одно: развернутая работа по членам делегации еще не принесла нужных результатов, а ее придется заканчивать. Особый отдел фронта сумел в короткое время внедрить нескольких агентов и нештатных сотрудников в окружение поляков. В частности, у главы военной части делегации генерала А. Листовского работала в качестве прислуги жена контрразведчика Глинского, как и супруг, прекрасно говорившая на польском языке.
Безусловно, польские разведчики из состава делегации улавливали признаки наблюдения со стороны советской военной контрразведки. Они понимали, что это некий ответ на работу в конце 1919 – начале 1920 г. польской политической полиции в отношении нашей делегации по вопросу о беженцах во главе с Ю. Мархлевским и на убийство членов делегации Российского Красного Креста. Здесь стоит напомнить об отказе польского правительства принять условия возможного пребывания в Варшаве советских представителей в начале апреля 1920 г. В соответствующей ноте, подписанной наркомом по иностранным делам Г. Чичериным, в частности, говорилось, что приезд возможен, если «Польское Правительство гарантирует русской делегации и вспомогательному персоналу полную неприкосновенность и безопасность наравне с возможностью постоянно и беспрерывно, без каких бы то ни было нарушений, сноситься со своим правительством путем радио-телеграфа и телеграфа и через посредство курьеров, шифрованными сообщениями и в запечатанных чемоданах, тайна которых оставалась бы нерушимой»[288]. Заметим, что отказ от этих предложений имел место еще до начала широкомасштабных боевых действий. И вот теперь, когда шли ожесточенные сражения, польские делегаты, как докладывал в Москву начальник ОО ЗФ, проявляли недовольство окружением их «со всех сторон шпионами»[289].
21 сентября начались новые переговоры в столице Латвии. А через день открылась 9-я партийная конференция, и в ходе обсуждения политического отчета В. Ленин признал, что приходится засвидетельствовать и в дальнейшем учитывать «то глубокое поражение, катастрофическое поражение, которое мы потерпели в результате всего развития операции»[290].
Польша прислала в Ригу значительную по количеству членов делегацию – до 80 человек. 5 октября удалось договориться по ряду вопросов, согласовать условия договора о перемирии и прелиминарном мире. Но 8 октября, как это было оговорено, подписать договор не удалось. Здесь интересно отметить поразительный для дипломатических встреч факт – секретарь польской делегации А. Ладощ практически открыто заявил, что отложить подписание документов его просил начальник 2-го отдела Генерального штаба Польши подполковник И. Матушевский. Якобы это было необходимо для того, чтобы польские части успели вступить в Минск хотя бы на несколько часов и изъять оставшиеся там важные документы польской разведки[291]. Скорее всего, поляки беспокоились об архиве ПОВ, на основании документов которого можно было выйти на некоторых членов этой организации, задействованных в создании новых резидентур в Москве и Петрограде. В этом случае речь идет о деле, которое в чекистском делопроизводстве значилось как «С-219».
Это дело развивалось следующим образом. К начальнику активной части Особого отдела Охраны западных границ Республики 15 сентября 1920 г. прибыл на внеочередную встречу агент из числа контрабандистов и сообщил о прибытии в приграничный населенный пункт нескольких польских шпионов, которые намеревались нелегально перейти границу и направиться в Петроград. Чекисты поручили агенту предложить свои услуги эстонским пограничникам по сопровождению поляков через границу и до Пскова. Это удалось, и 16 сентября на конспиративной квартире «контрабандистов» в Пскове всю группу, состоявшую из 5 человек, арестовали[292]. Можно говорить о крупной удаче чекистов, поскольку речь реально шла о попытке 2-го отдела польского Генштаба организовать резидентуры в Петрограде и Москве. Арестованные оказались членами ПОВ, перешедшими на службу в польскую разведку: Пухальский Владислав (Ольгерд; псевдоним «Вольский»), Святский Никодим (псевдоним «Светский»), Недзвяловская Мария (псевдоним «Навроцкая»), Дыбчинская Галина (псевдоним «Калина»), Борейко Леон (псевдоним «Суслин»).
Начнем с Борейко. Он родился в Смоленске в польской дворянской семье. Там же в 1915 г., будучи еще гимназистом, вступил в ПОВ, а в 1919 г. уехал в Варшаву и поступил во 2-й отдел ПГШ. Несколько раз нелегально ездил в Москву как курьер к главному резиденту И. Добржинскому и доставлял собранные им сведения. Далее состоял (под псевдонимом «Дрозд») резидентом польской разведки в Смоленске, где сумел устроиться на военную службу в военно-транспортный отдел штаба Западного фронта. Здесь же служил делопроизводителем по секретной переписке и агент «Дрозда» – А. Гольц. Вскрыть резидентуру Борейко тогда чекистам не удалось, несмотря на наличие в городе нескольких структур по борьбе с контрреволюцией и шпионажем. И вот теперь, будучи арестованным в сентябре 1920 г., он раскрыл многие секреты польской разведки. В частности, Борейко признался, что в августе во 2-м отделе ПГШ его инструктировал уже известный Особому отделу капитан Эмиссарский и дал следующие задания: а) выяснить дело Добржинского, и если подтвердится его добровольный переход на сторону большевиков, то организовать его ликвидацию; б) развить агентурную работу в Москве, Смоленске и Минске; в) организовать связь резидентуры в Москве с петроградской резидентурой; г) собрать сведения о состоянии Красной армии в целом и трудовых армиях в частности[293].
Еще одной интересной для чекистов фигурой оказалась Недзвяловская. Она являлась членом киевской ПОВ, до взятия города поляками работала по заданию организации в окружном военкомате и добывала ценные сведения. Вместе с отступавшими польскими частями покинула Киев и перебралась в Варшаву, где и стала работать во 2-м отделе ПГШ.
В этом отделе уже работал и Святский. Он непосредственно подчинялся начальнику разведки И. Матушевскому и майору Шетцелю. Задание Святского заключалось в объезде некоторых крупных городов Советской России и выявлении возможного начала новой мобилизации для польского фронта.
Наиболее развернутые показания дал О. Пухальский-«Вольский». Он раскрыл замысел руководства польской разведки по воссозданию резидентур, дал сведения о многих сотрудниках 2-го отдела, контактах польских спецслужб с коллегами из Эстонии, а также рассказал об организации и деятельности КН-3 ПОВ в Киеве. Кроме того, Пухальский сообщил, что вопросом переброски всей группы на советскую территорию руководил не кто иной, как брат и агент первого резидента польской разведки в Москве К. Заблоцкого – Виктор Заблоцкий, действовавший под псевдонимом «Виттег»[294]. Для сотрудников Особого отдела были интересны и данные Пухальского о том, что вместе с
