Царившее кругом безмолвие было полно поэзии.
У подошвы холма, постепенно спускавшегося к реке, на песчаной косе, об основание которой тихонько плескались волны, стояла молодая женщина, в немом восхищении любуясь очаровательным пейзажем, открывавшимся перед ее удивленным взором. Это была донья Эрмоса. Погруженная всладкие грезы, сосредоточившись в самой себе, она не видела и не слышала ничего вокруг, пока глухой шум шагов быстро приближавшегося к ней человека не вывел ее из мечтательного оцепенения.
Этот человек сперва начал быстро спускаться с холма, но, по мере приближения к молодой женщине его шаги замедлялись и, наконец, он невольно остановился, но внезапно, сделав над собой усилие, подошел к прелестной мечтательнице и упал перед ней на колени.
— Эрмоса!
— Луис! — вскричали они оба одновременно.
— О, как ты прекрасна, моя обожаемая, и как я тебя люблю! — сказал молодой человек.
— Я думала о тебе! — прошептала донья Эрмоса, положив руку на голову коленопреклоненного дона Луиса.
— Правда?
— Да, я думала о тебе, но я видела тебя не на земле, а возле себя, на небе.
— Ты ангел, ты не принадлежишь земле и поэтому так и должна в своих мыслях видеть меня! — отвечал молодой человек, заставляя донью Эрмосу сесть рядом с ним на берегу реки.
— Луис!
— Как ты прекрасна, Эрмоса!
— Ты счастлив, не правда ли, Луис?
— Да, очень счастлив близ тебя, моя дорогая, я и живу только для тебя!
— Ты возвращаешь мне надежду!
— Ты очень любишь меня, Эрмоса? Ты готова принять то, что готовит мне будущее?
— Да!
— Каким бы ни было это будущее?
— Да, какое бы оно ни было. Если ты будешь счастлив, я буду счастлива с тобой, если будешь страдать, я разделю твои страдания.
— О, что ты говоришь, Эрмоса!
— Я боюсь этого, мой друг!
— Боишься?
— Увы! Наша любовь началась так печально.
— Что нам до того! Разве мы не живем один возле другого?
— Это правда, но с первого мгновения, как мы увиделись, имели ли мы хоть одну секунду, вполне предоставленную нам?
— Что нам до того, повторяю тебе, если мы счастливы!
— Счастливы! Разве смерть не угрожает твоей голове, а следовательно, и моей, потому что я живу только тобой?
— Но скоро нам нечего будет бояться.
— Кто знает!
— Ты сомневаешься?
— Да.
— Почему, Эрмоса?
— Тут, — печально сказала она, положив свою руку на сердце, — я слышу голос, говорящий мне слова, которых я не осмеливаюсь понимать.
— Суеверная!
— Послушай, не странно ли, что в то время, как мы разговаривали, несмотря на глубокую тишину, царящую вокруг, внезапно раздался удар грома? — проговорила она дрожащим голосом.
— Что нам за нужда считать небо пророком наших несчастий!
— Я не знаю, но… я суеверна, как ты сказал, Луис.
— Однако, пойдем!
— Нет, подождем немного!
— Теперь уже поздно и, быть может, Мигель уже явился. Дон Луис встал, и оба они неторопливо поднялись на холм.
По приказанию доньи Эрмосы, все наружные окна покинутой дачи были завешены глухими шторами, так что снаружи казались совершенно темными. Только в окнах, выходивших на реку, виднелся свет, так как нечего было опасаться, что с этой стороны кто-либо будет проходить ночью.
Когда молодые люди вошли в столовую, Лиза встретила свою госпожу, а старый Хосе подошел к окну, чтобы убедиться в том, что дочь его полковника вернулась целой и невредимой.
— Мигель не приходил?
— Нет, сеньора, никто не приходил после дона Луиса! Едва донья Эрмоса и дон Луис сели, как в дверях появился
Хосе, дежуривший во дворе.
— Они приехали! — доложил он.
— Кто? — спросила донья Эрмоса.
— Дон Мигель и Тонильо.
— А, хорошо! Позаботься о лошадях. Мигель наш ангел-хранитель, не правда ли, Луис?
— О, Мигель для нас более, чем друг, более чем брат! Веселый, живой, ироничный как всегда вошел дон Мигель
в столовую своей кузины, на нем было короткое пончо, едва покрывавшее бедра, из-под отложного воротничка его рубашки виднелся небрежно подвязанный галстук.
— Влюбленные не едят! — произнес он, останавливаясь на пороге столовой и делая три отдельных поклона: кузине, своему другу и столу.
— Мы ждали тебя! — проговорила, улыбаясь, молодая вдова.
— Меня?
— Да, это о вас говорят, сеньор дон Мигель! — сказал дон Луис.
— А, тысячу раз спасибо, вы самые любезные на свете люди! Как вы должны были устать, дожидаясь меня, и как для вас долго тянулось время!
— Как так? — спросил дон Луис, подняв голову.
— Вы не можете минутки остаться одни, чтобы не наскучить друг другу. Хосе!
— Что ты хочешь от него, сумасшедший?
— Подавайте, Хосе! — сказал дон Мигель, снимая свое пончо и касторовые перчатки, и, сев за стол, он налил себе стакан бордосского вина.
— Но, сеньор, это невежливо! Вы сели раньше сеньоры!
— Ах, я федералист, сеньор Бельграно и — черт возьми! — так как наше святое дело бесцеремонно засело в нашей революции, то и я также могу сесть за стол, который представляет собой тоже полнейшую революцию: тарелки одного цвета, блюда другого, стаканы, бокалы для шампанского, почти потухшая лампа и скатерть, как платок моей интимной приятельницы доньи Мерседес Росас де Ривера.
Донья Эрмоса и дон Луис, знавшие приключение молодого человека, разразились смехом и сели за стол.
— Ну, ты в предпоследнюю ночь обязался нанести визит этой сеньоре, чтобы слушать чтение ее мемуаров? Судя по твоим словам, вчера ты не сдержал своего слова, кабальеро, но я полагаю, сегодня ты восстановил свою добрую репутацию.
— Нет, дорогая кузина! — отвечал дон Мигель, разрезая цыпленка.
— Это дурно!
— Возможно, но я не вернусь к своей восторженной приятельнице, не имея чести быть сопровождаемым Луисом.
— Как? — спросила молодая вдова, сдвинув брови.
— Со мной! — вскричал дон Луис.
— Конечно! Мне кажется, здесь нет другого Луиса, кроме тебя.
— Не упустите случай, сеньор Бельграно! — сказала донья Эрмоса насмешливо.
— Я еще не сошел с ума, дорогая Эрмоса!
— Это плохо, так как сумасшедшие обыкновенно имеют успех.
— А, очень хорошо! Вот это мне и объясняет твое постоянное счастье! — сказала Эрмоса, иронично улыбаясь.
— Правильно! Как говорит почтенный президент Соломон, и, если бы Луис был немного более сумасброден, он бы воспользовался могучим покровительством, которое ему предлагают в столь трудное для него время, то есть нанес бы визит сестре Ресторадора законов: он бы слушал чтение ее мемуаров, обедал с нею до прихода Риверы, запирался вместе с нею в ее спальне в то время, когда Ривера обедал… и после мне нечего было бы бояться доньи Марии-Хосефы и никого вообще.
