Донья Эрмоса приняла его сначала за игрушку, но поняв тотчас же, что эта легкая вещь, столь безопасная с виду, на самом деле представляет собой страшное оружие, поспешила оттолкнуть его.
— Ты хорошо его рассмотрела, Эрмоса?
— Да, да! Спрячь его, удар, нанесенный одной из этих пуль, должно быть, смертелен.
— Да, если он нанесен в грудь или в голову. Теперь я скажу название этого оружия или лучше — названия: по-английски оно называется life—preserver; по-французски — casse—tete; по-испански оно не имеет специального названия, но мы пользуемся французским названием, потому что оно чрезвычайно выразительно, поскольку, как тебе известно, rompecabezas — головобой. В Англии кастет — распространенное оружие: оно употребляется также и в некоторых провинциях Франции: император Наполеон дал его некоторым кавалерийским полкам. Мне оно оказало услуги дважды: сначала спасло жизнь Луису, потом — мне самому, чтобы я мог спасти его жизнь вторично, если представится случай.
— О, это не случится более! Вы, не правда ли, не будете безумно подвергать себя опасности, Луис?
— О, нет я слишком боюсь не вернуться сюда!
— И он прав, потому что это единственный дом, откуда его не изгоняют.
— Его?
— Тота! Как будто ты не знала этого, дорогая кузина! Наш почтенный учитель чистописания изгонял его не силой своих кулаков, но своими речами. Моя дорогая Аврора приняла его однажды ночью, но я вынужден был увести его оттуда. Один из наших друзей хотел принять его на два дня, но его почтенный отец согласился оказать гостеприимство только на полтора дня, наконец, я хотел приютить его у себя только два раза, этот будет третьим.
— Да, но я провел одну ночь у тебя! — заметил, улыбаясь, дон Луис.
— Да, сеньор, и этого было довольно.
Донья Эрмоса пыталась улыбнуться, но ее глаза были увлажнены слезами, дон Мигель, заметив это, взглянул на свои часы.
— Полдвенадцатого, — проговорил он, — пора отправляться!
Все встали из-за стола.
— Твое пончо и шпага, Луис?
— Я передал их Лизе, думаю, она отнесла в другую комнату.
— Я схожу туда! — сказала молодая вдова.
И донья Эрмоса, не взяв огня, прошла через несколько комнат, освещенных только светом луны, желая сама услужить молодому человеку.
Дон Луис и дон Мигель едва успели обменяться между собой несколькими словами, как вдруг услышали крик ужаса и стремительные шаги, приближавшиеся к столовой.
Молодые люди хотели броситься на помощь к донье Эрмосе, но она уже появилась на пороге столовой.
— Что такое? — вскричали оба друга.
— Ничего. Не уходите; не покидайте дом сегодня ночью!
— Ради Бога, Эрмоса, что такое? — вскричал дон Мигель с обычной своей горячностью, тогда как дон Луис пытался силой пройти в ту дверь, которую молодая вдова закрыла и перед которой она стояла.
— Я вам скажу это, скажу, только не входите туда!
— Есть кто-нибудь в тех комнатах?
— Нет, там нет никого!
— Но тогда, кузина, отчего этот крик? Отчего эта бледность?
— Я видела, что какой-то человек приставил свое лицо к стеклу в окне Лизы, выходящем на дорогу. Сначала я подумала, что это Хосе или Тонильо, но когда подошла ближе, чтобы убедиться в этом, человек, заметив меня, быстро отвернулся, закрыл лицо своим пончо и быстро отошел прочь, но в ту минуту, когда он повернулся, свет луны упал на его фигуру, и… я его узнала.
— Кто это был? — вскричали молодые люди.
— Мариньо.
— Мариньо! — воскликнул дон Мигель.
— О, этот человек! — проговорил с яростью дон Луис.
— Да, это был он, я не ошиблась и, не сумев сдержаться, я закричала.
— Все пропало! — вскричал дон Луис, ходя большими шагами по комнате.
— Без сомнения, — сказал дон Мигель с задумчивым видом, — он следил, очевидно, за мной, когда я вышел от Араны!
Молодой человек позвал тотчас же Хосе, ветеран поставил на стол блюда, которые держал в руках, и явился на зов.
— Хосе, когда мы ужинали, где был Тонильо? — спросил молодой человек старого слугу.
— Он не покидал кухни, с тех пор как мы заперли лошадей в доме садовника.
— Ни вы, ни он не слышали, что кто-то был вблизи дома или на дороге?
— Нет, сеньор!
— Однако, очевидно, какой-то человек долго стоял у окна Лизы.
Старый солдат сделал такое движение, будто хотел вырвать свои седые усы, затем дернул их с немой яростью.
— Я верю, что вы ничего не слышали, Хосе, — сказал Мигель, — но надо быть более внимательными. Позовите Тонильо и оседлайте для него лошадь!
Хосе вышел, не произнося ни одного слова, вошел Тонильо.
— Тонильо, — обратился к нему его господин, — мне надо знать, нет ли всадников в оливковой роще, если их там нет, то я хочу знать, в каком направлении они уехали и сколько их, они вышли отсюда минут пять назад.
Тонильо ушел. Дон Мигель, донья Эрмоса и дон Луис вошли тотчас же в комнату Лизы и отворили окно, откуда открывался вид на дорогу и на пятьдесят или шестьдесят оливковых деревьев, тощие силуэты которых вырисовывались шагах в ста от дачи.
В течение нескольких минут они молча наблюдали за дорогой, наконец донья Эрмоса заметила:
— Но почему Тонильо так медлит и не выходит из дома?
— Он уже теперь далеко от нас, дорогая кузина!
— Уверяю тебя, Мигель, что он еще и не выходил: только с этой стороны можно выйти на дорогу.
— Ошибаешься, дорогое дитя! Тонильо настоящий гаучо и не будет идти по следам лошади сзади, я уверен, что он спустился с холма и, проехав пятьсот-шестьсот шагов, снова поднялся наверх и направился к Лос-Оливос по верхней дороге… Вот он, видишь?
В самом деле, шагах в двухстах от виллы по дороге, поворачивающей влево от оливковой рощи, галопом скакал на черной лошади человек.
Минуту спустя они услышали голос этого человека, певшего одну из меланхолических и заунывных песен гаучо, которые все имеют один и тот же мотив, хотя слова их изменяются.
Вскоре он перешел на шаг и направился, не переставая петь, к Лос-Оливос, он исчез среди деревьев и несколько минут спустя появился снова, пустив лошадь карьером и несясь по той дороге, по которой ехал раньше.
— Его преследуют, Мигель?
— Нет, Эрмоса!
— Посмотри, его уже не видно более!
— Я понимаю все!
— Что ты понимаешь? — спросил Луис, у которого не было такой способности к наблюдению, какой обладал Мигель.
— Я понял, что Тонильо не нашел никого в роще, что он слез с лошади, стал искать и нашел свежие следы лошадей, которые направились туда же, куда поехал теперь и он, чтобы убедиться в своих предположениях.
