Читаем без скачивания Покорители вечных бурь - Виктор Сытин

Трубокуров еще раз вздохнул, вешая на рычаг телефонную трубку. По правде говоря, ему не хотелось сегодня, в последний вечер пребывания на опытной станции, идти в гости. Но, конечно, отказаться от приглашения этого чудесного старика-богатыря было нельзя. И, накинув пальто, Трубокуров вышел из домика.

Много раз с крыльца этого домика он любовался просторами степи, могучей зеленью лесных полос, стройными башнями ветряков, уютными домиками-дачками поселка опытной станции. И каждый раз в этой картине было что-то новое. Степь постоянно менялась, точно море. И вместе с ней изменялся облик всего, что лежало на ее широкой груди. Весной в ясную погоду степь бывала голубой утром, изумрудной — днем и розовой — вечером. А когда набегали облака, переливалась и мерцала в жемчужном сиянии. Летом, в пору суховеев, ее окутывала желто-пепельная дымка, и тогда иной раз казалось профессору Трубокурову, что смотрит он на старую фотографию. И всегда от бескрайней степи веяло могучим простором. Это очень нравилось ученому-горожанину.

Сегодня степь была снова иной. Еще вчера холодный ветер гнал по ней шары перекати-поля. Эти странные растения, точно огромные ежи, забегали на территорию опытной станции и долго сновали туда и сюда, пока не скапливались ворохами у заборов, стен домиков и в посадках. Сюда же ветер забрасывал разноцветные листья кленов, дубов, вязов, акаций, безжалостно, со свистом срывая их с трепещущих ветвей деревьев. А сегодня воздух был неподвижен и чист, и глубокая тишина стояла кругом.

Трубокуров расправил плечи.

«Хорошо, однако, что старик извлек меня из комнаты», — подумал он и, запрокинув голову, оглядел небосвод в зените. В последние дни каждый, кто выходил из дому, делал так же.

Даже если тучи плыли над землей, люди смотрели на небо, пытаясь проникнуть взором через них и увидеть новую СЭС.

Сегодня Трубокуров сразу увидел ее — светлую, розоватую каплю как бы на дне гигантской прозрачной голубой пиалы — и, удовлетворенно хмыкнув, зашагал по тропке к зданию «конторы» опытной станции.

Конечно, мысли его перенеслись туда, в заоблачные высоты, в зону неукротимых вечных бурь, ныне отдающих часть своей энергии великому делу строительства коммунизма.

И в который раз за последние дни Трубокуров, так же, впрочем, как и все, кто был участником создания новой СЭС, ощутил гордость за свою Родину — страну, где претворяются в жизнь самые дерзновенные мечты человека-творца!

— Чудесно! — воскликнул он во весь голос и, подражая Терехову, взмахнул руками. — Чудеснейше, дорогие товарищи!.. Вон смотрите — ходит трактор, и не слышно, как он тарахтит. Это энергия покоренных вечных бурь, дорогие товарищи, движет его, а он поднимает целину! А за ним — вы должны видеть оттуда лучше, чем я, — над степью встает стальная решетчатая башня электрической дождевальной установки над артезианским колодцем. И ваша энергия будущей весной заставит пролиться животворными брызгами воду недр земли на новые поля… Привет вам, друзья! — Трубокуров снова взмахнул руками. — Привет!

Он хотел еще раз крикнуть это слово, но язык, как говорят, присох у него к гортани. Трубокуров увидел высоко в спокойном небе темный кружочек, отсвечивающий красным в лучах заходящего солнца. Сомнений быть не могло: это опускался парашют.

«Опять отцепились!» — с ужасом подумал ученый и неловко, вприпрыжку побежал.

Через минуту он ворвался в кабинет начальника опытной станции. Академик Никольский поднялся к нему навстречу:

— Что случилось, Сергей Степанович?

— Парашют… Опускается… — задыхаясь, прохрипел Трубокуров и, чтобы не упасть, оперся обеими руками о стол.

— Парашют? — переспросил Никольский. Но тотчас же тень беспокойства, появившаяся в его глазах при виде Трубокурова, исчезла. Он улыбнулся. — Не волнуйтесь, дорогой профессор. Все в порядке… Это…

— Что же это?

— Фотографии.

— Фотографии?

— Ну да… Выпейте воды, профессор. Вот уж не предполагал, что вы можете быть таким… э-ээ… невыдержанным.

— С кем поведешься, от того и наберешься, — немного приходя в себя, полушутя-полусерьезно ответил Трубокуров и, глотнув из стакана, уже обычным своим спокойным голосом снова спросил, о каких фотографиях помянул академик Никольский.

Академик хлопнул рукой по кипе листков, лежащих перед ним, и сказал:

— Вот телефонограммы астрономов, находящихся там, в стратосфере, на СЭС. Они подытоживают первые свои наблюдения, произведенные с первой в мире высотной аэрообсерватории. Я не очень сведущ в астрономии, но и мне совершенно ясно из сообщений профессоров Кукарина и Трынова, что высотная аэрообсерватория открывает новую эпоху в астрономической науке. Вот пожалуйста… Сообщение о том, что они получили спектрограммы и фотографии оболочек Солнца, в том числе короны, которые, по мнению этих ученых, дадут большой материал для решения проблем строения атмосферы дневного светила. А до этого были сообщения, что они получили также спектрограммы и фотографии атмосферы Венеры, газового хвоста Земли, открытого несколько лет назад академиком Фесенковым, и так далее. И вот эти-то спектрограммы и фотографии сейчас спускаются на парашюте.

— Ясно! А я-то подумал, что опускается трос! — воскликнул Трубокуров.

— Нет. Теперь этого не может случиться. Да и не опасно, если случится, — сказал Никольский и продолжал увлеченно: — А сегодняшней ночью Кукарин и Трынов начнут документировать фотометодами свои наблюдения за звездными скоплениями! У них есть новые камеры, приспособленные для съемок, с большой экспозицией, несмотря на вибрацию. Ведь СЭС работает и, конечно, немного сотрясается. Есть и небольшая качка. И все же наши астрономы уверены в получении исключительно ценных данных. Кукарин мне вчера говорил по телефону, что звездный мир нашей Галактики просматривается с первой заоблачной обсерватории настолько хорошо, что вскоре Амбарцумян получит новые «вещественные» доказательства правильности своей теории группового происхождения звезд.

Академик Никольский откинулся на спинку кресла и замолчал. Глаза его сощурились. Казалось, что он глядит куда-то далеко-далеко.

— Эх, профессор! — немного времени спустя воскликнул он встрепенувшись. — Много чудесного видел я на своем длинном веку! Иногда вот так закроешь глаза — и проходят перед внутренним взором научные события, одно примечательней и ярче другого. Кто бы мог подумать в начале нашего века, что возможны такие открытия, свидетелями которых мы стали! Я — работник науки, и мне понятны эти свершения, и особенно гигантская поступь науки нашей Родины. Вспомним… Расшифрованы многие тайны атома, тайны живого вещества, тайны жизни на планетах, тайны рождения миров… А успехи в области техники? Кто бы мог подумать в дни моей юности, что будут машины, заменяющие труд десятков тысяч людей, заводы-автоматы, самолеты, мчащиеся скорее звука, микроскопы, увеличивающие в сто тысяч раз, приборы для видения не только ночью, но и в туманах!.. А что еще будет! К великим дерзновениям зовет нас, ученых, народ, партия. Эх, профессор! Как хорошо! Как широки пути-дороги для советского человека! — Академик Никольский стремительно, по-молодому поднялся. — Ну, идемте, дорогой, теперь к нашему деду. У него вас ждет сюрприз. Какой — не скажу! Идемте…