Я была уже настолько близко, что смогла сначала дотянуться до него, потом повиснуть на нем, чтобы собраться с жалкими остатками сил. Я подтянула Селию чуть повыше, на плечи, и невероятным усилием выбралась из воды. Упав плашмя на темную лакированную поверхность, я долго лежала ничком без сил, еле дыша. Селия по-прежнему висела у меня на спине, по-прежнему цеплялась за меня.
Я приподняла голову и попыталась оглядеться. Лишь тогда я сообразила, что спасло нас. Это было фортепьяно Мориса, концертный рояль из обеденного зала, тот самый рояль, на котором я еще совсем недавно играла. Этот рояль стал для нас спасательным плотом. Не знаю уж, была ли то всего лишь игра моего воображения, но мне показалось, что я почти слышу и чувствую, как еще звенят в его чреве туго натянутые струны. Я подползла поближе к центру рояля. Двигалась я очень осторожно, поскольку волны, хоть и спокойные, лизали его бока со всех сторон, и я понимала, что спокойствие их обманчиво, что я могу легко поскользнуться и съехать обратно в воду, и тогда меня унесет назад в море. Добравшись до середины, я решила, что нахожусь в относительной безопасности, и, усевшись, переложила Селию к себе на колени. Обмякшая, как тряпичная кукла, она так же крепко держала за лапу своего плюшевого мишку. Каким-то образом мы трое спасли друг друга, один другого, и рояль тоже участвовал в этом.
Но после минутного облегчения, радости, что мы спасены, меня накрыло пониманием, что убежище наше всего лишь временное, что это всего лишь иллюзия спасения, что мы обе слишком замерзли и обессилены и долго так не протянем. Селия уже едва ли осознавала, на каком свете находится. Мы с ней были совершенно одни посреди бескрайнего океана – суши не видно, и помощи ждать неоткуда.
Мне подумалось, что, если волнение хоть немного усилится, даже при условии, что нам удастся удержаться в самой середине нашего рояля-плота, в самом безопасном его месте, нас все равно очень быстро накроет волнами и унесет в море. Нам не за что будет уцепиться, ничто не помешает нам соскользнуть и не спасет от того, чтобы пойти ко дну. Океан поджидал нас, подумала я, и ждать ему оставалось не слишком долго. Я вскинула глаза. Небо над нами было голубым, поверхность океана вокруг нас – зеркально-гладкой, а на моем лице не ощущалось ни дуновения ветерка. Все, что у меня было, – это надежда, да и той бесконечно мало.
Оставалось лишь лежать, прижимая к себе Селию, и ждать спасения – или смерти. И я догадывалась, что́, вероятнее всего, случится первым. И понимала, что ни в коем случае не должна засыпать, что, стоит мне только задремать, впасть в забытье, как мои руки, обнимающие Селию, ослабнут, и тогда она, а следом за ней и я в два счета снова окажемся в воде. Поэтому, чтобы не уснуть, я разговаривала – с самой собой, с мамой, с папой, с мисс Винтерс, с Пиппой, с дедулей Маком и тетей Укой. Разговаривала я и с Бренданом, но чаще всего я обращалась к Селии, каждый раз надеясь получить какой-то отклик – все равно какой. Малышка молчала. И все же жизнь еще теплилась в ней, она еще прижимала к себе своего плюшевого мишку и ни за что не желала отпускать его, как и я не желала отпускать ее саму.
Вечер наступил и плавно перешел в ночь, долгую-долгую ночь, полную холода и страха. Холод сковал меня и превратил в ледышку. Море плескалось, ласково укачивая нас на волнах, а рояль негромко пел, убаюкивая нас. Луна висела в небе среди звезд, время от времени скрываясь за облаками, – наш ангел-хранитель, следующий за нами. Я напевала ей, напевала папе, как обещала.
Я слушала луну, слушала его – и слышала эхо нашей мелодии. Он был жив, и я тоже была жива. И дедуля Мак с тетей Укой тоже были живы. Мысль о тете Уке вызвала у меня улыбку, хотя веселого в моем положении было мало. Не я ли обещала ей беречься от сырости и не мочить ноги? Что ж, одним нарушенным обещанием больше.
Мне вдруг послышался папин голос, отчитывающий меня. «Дурында, дуреха, – говорил он. – Ну, кто вел себя как дурында?»
Потом он принялся читать мне мою любимую сказку, «Гадкого утенка». Мама, папа и тетя Ука столько раз читали ее мне вслух, что я выучила ее почти наизусть. Я задремала, слушая папу, слушая маму, слушая тетю Уку, как это частенько случалось дома.
«Спокойной ночи, Мерри, – пожелала мне мама. – Спокойной ночи». Она поцеловала меня в лоб и укутала одеялом.
Когда место луны на небе заняло солнце, его яркие лучи разбудили меня, и лишь тогда я сообразила, что какое-то время проспала. Птица, белая птица сидела на краешке рояля, очень внимательно разглядывая меня похожим на оранжевую бусинку глазом. Я была так счастлива, что у нас появилась хоть какая-то компания, что мы больше не одиноки. Еще одна слетела с залитых солнцем небес и на мгновение приземлилась рядом с первой, потом обе с пронзительным криком снялись с места и улетели.
– Чайки, – сказала я Селии. – Смотри, чайки! Видишь? Она нашли нас!
Но Селия ничего мне не ответила. До меня не сразу дошло, что я больше не держу ее. Вместо нее в руках у меня был плюшевый мишка. Самой же Селии нигде не было, она исчезла, совсем, без следа. Видимо, ночью я в какой-то момент отпустила ее или она отпустила меня. Мне оставалось лишь надеяться, что это она меня отпустила. С этой надеждой я и живу до сих пор. Все, что мне было известно наверняка, – это что она скатилась и исчезла на дне морском вместе с мамой, Бренданом и Морисом, со всеми остальными пассажирами корабля, на дне, где в самом скором времени предстояло оказаться и мне. Я опечалилась оттого, что осталась одна, и почему-то разозлилась – разозлилась на все и на всех, на весь мир и на себя саму.
Наверное, это злость придала мне сил. Не знаю. Но я вдруг вскочила на ноги и закричала что-то, злясь на себя за то, что уснула и упустила Селию. Мне хотелось, чтобы все это кончилось, и как можно скорее. Я готова была собственноручно утопить этот злополучный рояль, а вместе с ним и себя и покончить со всем этим. Я даже попрыгала на нем, но это ни к чему не привело, разве что я обнаружила, что могу заставить рояль петь по своей воле, гудеть под моими ногами громче. Я подпрыгивала все выше, чтобы приземляться все тяжелее и тяжелее. Я приплясывала и подскакивала, выбрасывая вверх колени, я выделывала на крышке рояля курбеты и выписывала кренделя, смеясь сквозь слезы ярости, я смеялась до одури, до истерики. Я подлетала все выше и выше. Я топала и хлопала. Но что бы я ни делала, рояль упорно не желал тонуть.
Я подбежала к краю и остановилась, глядя в морскую пучину. Потом вслух сказала самой себе, что всего-то только и нужно, что броситься туда, прыгнуть вниз.
– Это просто, Мерри! Прыгай! Просто возьми и прыгни!
Но я не смогла. Мне не было страшно, дело было не в этом. Дело было в голосе той пожилой женщины, которая добилась, чтобы меня посадили в лодку. Он неотвязно звучал у меня в голове. «Живи, дитя, – твердила она мне. – Ты должна жить».
Теперь она тоже лежала где-то на дне морском вместе с мамой и всеми остальными. И они все убеждали меня, чтобы я жила. И Селия тоже. Я слышала ее, слышала, как она просит меня позаботиться о ее плюшевом мишке вместо нее. Я слышала их всех. Я вернулась обратно к центру рояля и уселась по-турецки, крепко прижав к себе медвежонка Селии.
– Мы будем жить, – сказала я ему. – Ты и я, мы оба будем жить.
Мишка улыбался – улыбался своей всегдашней улыбкой. Он верил мне, а если он верил, то и я должна была себе верить. Я буду жить.
После этого я ни разу больше не прилегла, ни на минутку. Я понимала, что стоит мне только лечь, как меня снова потянет в сон и тогда я неминуемо скачусь к краю и упаду в воду, не успев даже опомниться. Я буду сидеть там, где сижу, не двигаясь с места, борясь со сном, и выживу всему наперекор.
По правде говоря, если бы не те две любопытные чайки, я бы все-таки не выжила. Они не сидели на рояле рядом со мной постоянно, но возвращались достаточно часто и задерживались достаточно надолго, чтобы во мне не угасала искорка надежды. Если они нашли меня, убеждала я себя, значит и спасатели тоже смогут. Это был последний довод, который отложился у меня в памяти. Должно быть, я к тому времени была уже серьезно обессилена жаждой, голодом и холодом.
