— Не сейчас, я не готова, нет, пока нет. — Она всхлипнула. — Я ненавижу это. Все, что с этим связано.
— Я лишь видел Ровен Мэйфейр, — сказал я. — Я видел ее в Обители Таламаски. С ней явно было что-то не так.
— Ну, естественно, с ней что-то было не так, — сказала она с некоторым раздражением. — Мне без разницы, что с ней произошло, когда она меня увидела. Так она видит нечто, не вызывающее в ней человеческих эмоций. Мне какое дело? Я не собираюсь жить с ней, как Квинн живет со своей семьей. Теперь я это понимаю. Это невозможно. Я не могу, как Квинн. Мне нужно законное имя. Мне нужны какие-то деньги…
— Оставь это на потом, — сказал я. — Нет необходимости обсуждать это прямо сейчас. Этой ночью я достаточно узнал Ровен и Михаэля, чтобы не беспокоить их понапрасну, заставляя сомневаться, не вредить им. Это было не просто. У меня к ним накопилось много вопросов. Но я оставил их при себе.
— Почему ты так о них беспокоишься? — спросила она.
— Потому что я забочусь о тебе и Квинне, — ответил я. — Ты меня обижаешь. Ты не знала, что я люблю тебя? Я бы не смог тебя создать, если бы не любил. Квинн много рассказывал о тебе, и еще до того, как я тебя увидел, я, конечно же, полюбил тебя.
— Мне нужно их о многом расспросить, — сказала она. — Выведать, что они скрывают, а потом я сама найду свою дочь. Но сейчас я не хочу об этом говорить.
— Твоя дочь? — спросил Квинн.
— Ты говоришь о женщине-дитя, этом живом…
— Прекрати! Не сейчас, — сказала Мона. — Оставьте меня наедине с моей философией, вы оба!
Резкий звук передвигаемых предметов. Ее глаза уперлись в компьютер. Она вновь застучала по клавишам.
— Каким словом заменить "наградил"? — спросила она.
— "Даровал", — отозвался я.
Квинн встал у Моны за спиной и умудрился закрепить у нее на шее камею, не отвлекая ее от лихорадочного клацанья.
— Ты же не собираешься сделать из нее тетушку Куин, нет? — спросил я. Она продолжала щелкать клавишами.
— Она Офелия Бессмертная, — сказал он, но не добился одобрения.
Мы оставили ее. Прошли вниз по коридору, миновали цветник, вышли во внутренний дворик, где нашли пару железных стульев. Я подумал, что никогда ими не пользовался. Они выглядели очаровательно старомодно — милым напоминанием о викторианской эпохе. Я не приобретаю без необходимости ничего, что бы ни было антикварным или необыкновенно красивым.
Сад окружил нас высокими банановыми деревьями с их расцветающими ночью цветами. Журчание воды в фонтане смешивалось с отдаленным отзвуком Мониного клацанья и ее шепотом, когда она писала.
Я мог слышать хныканье ночного концерта какой-то группы с Рю Бурбон. Я мог бы услышать весь проклятый город, если бы захотел. Небо стало светло-сиреневым, затянулось облаками и отражало огни города.
— Я так не думаю, — сказал Квинн.
— Что, братишка? — я очнулся от прислушивания к отдаленным звукам.
— Я вижу ее наследницей тетушки Куин, — сказал он. — Разве ты не заметил? Все, что тетушка Куин хотела подарить — одежду, драгоценности, все то, что она хотела отдать Жасмин, она уже отдала. И в банках достаточно средств для того, чтобы Томми смог содержать свою будущую жену или на ком там женится маленький Джером (Джером был сыном Квинна от Жасмин, позвольте вам напомнить) И, таким образом, я сделал Мону наследницей, возможно, десятой доли самых вызывающих шелковых платьев. Жасмин все равно никогда не носила вызывающие шелковые платья. А эти сияющие туфли, которые на самом деле никому не нужны. А эти простенькие черепаховые камеи…
Если бы тетушка Куин каким-нибудь образом узнала, что со мной случилось, чем, деликатно выражаясь, я стал. Если бы она могла знать, что Мона со мной, теперь, когда небо и земля поменялись местами, она бы пожелала, чтобы я подарил эти вещи Моне. Ей было бы приятно, что Мона бегает здесь в ее туфлях.
Я выслушивал все это с пониманием. Я и раньше это понимал. Но дочь Моны — что она собой представляет?
— Одежда и туфли делают ее счастливой, — сказал я. — Может, это оттого, что она так долго болела, что ее собственная одежда пришла в негодность? Кто знает?
— Что тебе показала Кровь, когда ты создавал ее? Что это за женщина-дитя?
— Вот, что я видел, — отозвался я. — Я видел ее дочь, но уже взрослую женщину — чудовище в ее собственных глазах. Она ее произвела на свет. Тварь исторглась из нее. Но она ее любила и нянчилась с ней. Я видел. А потом Мона ее потеряла. Как-то так, как она пытается рассказать. Теперь дочери нет.
Он был шокирован. Ничего похожего в ее мыслях он не уловил. Но во время Обряда можно зайти дальше, чем вам бы хотелось. В этом-то и весь ужас. И в этом его величие.
— Это было именно так противоестественно, так нелепо? — спросил он, но тут же отвел глаза. — Ты знаешь, несколько лет назад, я тебе рассказывал… Я был приглашен в дом Мэйфейров на обед. Ровен показала мне одно место. Там был некий секрет, какая-то темная история витала все время в воздухе. Я его чувствовал в молчании Ровен, в ее движениях, но я не улавливал ничего подобного в Михаэле. И даже теперь Мона не хочет нам говорить.
— Квинн, тебе также не хочется рассказывать ей, зачем ты убил Патси, — сказал я. — Проживая год за годом свою жизнь, мы начинаем понимать, что нет необходимости облегчать душу откровениями. Рассказывая, мы переживаем снова и снова страдаем.
Хлопнула дальняя дверь. Каблучки Моны застучали вниз по лестнице, в руке она сжимала страницы.
— Великий Боже! Как же мне нравятся эти туфли! — сказала она, направляясь к нам через внутренний дворик.
Затем она встала перед нами, похожая на восковую куклу, освещенную светом, льющимся из окон над лестницей. Приняв значительную, как у школьной учительницы, требующей внимания, позу, она начала:
— "Должна признать, хотя я нахожусь в этом возвышенном состоянии всего лишь две ночи, что сама природа моей силы, как и значение моего существования, подтверждают онтологическое превосходство сенсуальной философии, которая буквально хлещет из меня, множась каждый миг и каждый час моего продвижения вперед в постижении вселенной вокруг меня и моего собственного внутреннего мира. Это требует от меня немедленного переосмысления концепции мистицизма, о которой я уже упоминала ранее, чтобы достигать состояния одновременно отстраненного и чувственного. Как возвышенно абстрактных, так и близких к оргазму ощущений, превосходящих все эпистемологические человеческие ограничения и возникающих в равной степени как, когда я пью кровь, так и когда я смотрю на свет от свечи".
— Был период, когда герменевтика боли виделась мне искуплением, возможно, потому что я далеко продвинулась на стезе молящего о Покое, и в этом состоянии лобзала Христа и пять его ран в надежде, что мне будет даровано Успокоение, ускользающее, как мне чудилось, от меня. Но теперь я вижу себя, стремительно приближающейся к Богу по совершенно неожиданному пути.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
