— Был период, когда герменевтика боли виделась мне искуплением, возможно, потому что я далеко продвинулась на стезе молящего о Покое, и в этом состоянии лобзала Христа и пять его ран в надежде, что мне будет даровано Успокоение, ускользающее, как мне чудилось, от меня. Но теперь я вижу себя, стремительно приближающейся к Богу по совершенно неожиданному пути.
— Может ли это объясняться тем, что, став вампиром и получив душу вампира, как когда-то душу человеческую, я освобождаюсь от прежних обязательств и вырываюсь за онтологические границы? Я думаю, нет.
— Напротив, я считаю, что именно теперь мне по силам исполнить величайшее предназначение: понять, в чем высший смысл моей силы. При том, что я, безусловно, стала вампиром по собственной воле и путем крещения Кровью, но по своему рождению, становлению и сущности — я человек и должна разделить человеческий удел, пусть я никогда не состарюсь и не умру.
— Возвращаясь к неизбежному вопросу Искупления. Да. Я по-прежнему нахожусь в релятивистской вселенной, неважно насколько эффектное и впечатляющее я приняла воплощение, но я вижу себя в том же измерении, в котором пребывала до трансформации. И теперь я должна спросить: неотвратимо ли закрыт для меня отныне путь к Благодати, указанный нашим Божественным Избавителем, ознаменованный его Воплощением еще до его Распятия — те события, которые, убеждена, действительно имели место в человеческой истории и заняли свое место в хронологии? Могу ли я познать оба этих явления и искать в них отклик?
— И может ли причастие Матери нашей Церкви проникнуть в меня в моем теперешнем состоянии? Но, основываясь на своем коротком опыте, принимая во внимание тот экстаз и страстность, которые, неистовым ураганом проникнув в меня, полностью заменили собой всю боль и все страдания моего организма, должна признать — я осознаю, что отлучена от тела Христа по глубинной сущности самой моей природы.
— И может случиться, что я так никогда и не получу ответа на свой вопрос, неважно, как хорошо я познаю мир и себя саму. Но не значит ли, что само это незнание делает меня только ближе к экзистенциальной сути бытия человека?
— Мне кажется, что самым мудрым выходом будет — с глубоким гуманизмом и, продвигаясь дальше в захватившем меня духовном росте, — признать, что у меня нет надежды найти пристанище в своих духовных блужданиях, будут ли они продолжаться несчетными веками или несколькими годами невыносимого экстаза. Нет шанса узнать, будет ли мне в конце даровано Прощение. И, возможно, само это незнание, моя сверхчеловеческая чувственность, всепоглощающее наслаждение во время насыщения кровью и есть моя цена за избавление от некогда испытываемой боли, за неотвратимость надвигающейся когда-то пугавшей меня смерти, за вездесущую угрозу моего былого человеческого бытия.
— Что скажете?
— Очень хорошо, — сказал я.
Квинн встрепенулся.
— Мне понравилось слово "неотвратимо".
Она подбежала к нему и стала мутузить его страницами по голове и плечам, а также пинать ногами в туфельках на высоком каблуке.
Он только негромко смеялся и беспомощно защищался от нее рукой.
— Погоди, это же лучше, чем плакать! — сказал он.
— Ты невежественный мальчишка! — заявила она, разражаясь всплесками больше не сдерживаемого смеха.
— Безнадежный, несносный мальчишка! Тебе совершенно недоступны мои философские выкладки, которые я намеренно обрушила на твою голову! И что, скажи мне, написал ты, с тех пор как принял крещение кровью? Сами чернила иссыхают, едва их касаются мыслишки твоего грубого маленького сверхъестественного мозга.
— Подождите минутку. Тихо, — сказал я. — Кто-то спорит с охранниками перед воротами.
Я вскочил на ноги.
— О Боже! Это Ровен, — сказала Мона. — Черт! Мне не надо было звонить на ее моб!
— Моб? — спросил я. Но было уже слишком поздно.
— Определитель номера, — пробормотал Квинн, вставая и заключая Мону в объятья.
Это была Ровен. Задыхающаяся, неистовая, сопровождаемая обоими шумно протестующими охранниками. Она обежала их по проезжей части, ворвалась во внутренний дворик, и застыла намертво, когда увидела Мону.
Глава 12
Шок при виде Моны, освещенной светом из верхних окон и вечерним мерцанием неба, был так силен, что Ровен остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Михаэль тут же нагнал ее, но он тоже испытывал сильнейшее изумление.
Пока они стояли озадаченные, не зная, как интерпретировать то, что показывали им их собственные глаза, я сказал охранникам, чтобы они предоставили разбираться с ситуацией мне.
— Давайте поднимемся в квартиру, — сказал я и указал на железную лестницу.
Что-либо объяснять при сложившихся обстоятельствах было бессмысленно. Дело было не в том, что они только что увидели вампира. Ничего сверхъестественного их сейчас не интересовало. Но они никак не могли поверить в эффектное "выздоровление" Моны.
Момент был весьма тревожным. Потому что в то время как слабая улыбка искреннего ликования промелькнула на губах Михаэля Карри, лицо Ровен выражало эмоцию, близкую ярости. Все ее существо тонуло в этой ярости, и я был очарован этим, как и прежними ее эмоциями.
Неохотно, подобно лунатику, Ровен позволила мне взять ее под руку. Она была напряжена, как струна. Как бы там ни было, я подвел ее к железным ступеням, а потом пошел впереди нее, чтобы возглавить всю компанию.
Мона жестом предложила Ровен ступать за мной, и Мона, расправившая по плечам волосы, с несчастным видом последовала за Ровен.
Дальняя гостиная лучше всего подходила для подобных собраний из-за отсутствия книжных полок, наличия мягкого бархатного дивана и приличного количества сносных стульев времен королевы Анны. Конечно же, всюду было золоченое и инкрустированное дерево и ослепительные винно-красные обои с бежевыми полосами, а также гирлянды цветов на ковре, будто бы замершие в конвульсиях, а картины импрессионистов в богато изукрашенных рамках подобно окнам в другую, намного более прекрасную вселенную, демонстрировали насыщенный солнцем пейзаж, но, в целом, это была неплохая комната.
Я немедленно выключил верхнюю люстру и включил две маленькие лампы по углам. Теперь комната погрузилась в мягкий полумрак, вполне, впрочем, комфортный, и я предложил всем присесть.
Михаэль улыбнулся Моне и тут же произнес:
— Дорогая, ты просто сногсшибательно выглядишь, — таким тоном, будто умолял о чем-то. — Моя славна, славная девочка.
— Спасибо, дядя Михаэль, я люблю тебя, — трагически ответила Мона и яростно потерла глаза, будто бы опасалась, что эти люди каким-то образом вернут ее к прежнему агонизирующему смертному состоянию.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
