Ворвавшись на камбуз, Рома одной рукой сгрёб Стёпу за грудки, а другой – замахнулся зажатой кулаке чумичкой:
– Ты, чучело! Мясо зажилил, личный состав обжираешь!
– Ты о чём?!! – побледневший Стёпа изогнулся и рванулся так резко, что Рома от неожиданности его выпустил. Вывернувшись, хохол прошмыгнул по камбузу и забился в узкую щель между котлом и переборкой. Рома – за ним. Просунув руку в щель, он попытался выковырнуть или хотя бы оглушить доходягу-кока чумичкой. Но не получилось, чумичка еле-еле доставала только до Стёпиного уха.
– Погоди, Рома! – лепетал дрожащим голосом Стёпа, уворачивая покрасневшее ухо от чумички.
– Я тебе сейчас «погодю» по кумполу! Вылезай, гад! – Протиснувшись, как мог, вглубь щели, Рома вхолостую размахивал чумичкой перед ухом Стёпы, не дотягиваясь считанные миллиметры.
Тут подоспели остальные годки. Выпученные от ярости глаза ясно говорили об их намерениях. Массовый гнев голодных годков страшен и беспощаден. А если к тому же он ещё и справедливый, то всё – вешайся, паря. Похоже, кирдык Стёпе пришёл…
Посыпались практические предложения, по технической стороне вопроса:
– Набить ему чухальник по полной! Огрей его, Краб, чумичкой.
– Пусть сам весь бак жрёт!
– Может туда кипятка плеснуть? – внёс предложение Ряба.
Кто-то попытался извлечь белого, как мел, Стёпу из-за котла, зацепив его за рукав халата крючком из алюминиевой проволоки:
– А ну иди сюда, гнида!..
Стёпа цеплялся за жизнь, как мог, оперативно отцеплял от себя крючок и на растерзание не давался. Ряба пошел за кипятком.
– Погоди! – Рома еле успел удержать Рябу за рукав, – Надо сначала разобраться. Может, караси, пока макароны до кубрика несли, сами всё мясо сожрали?
Общий хохот оценил шутку. Для карася, сожрать мясо, предназначенное для годков – равносильно самоубийству. А тут ещё мясо из макарон по-флотски. Как его вообще можно из бачка с макаронами подчистую выловить?! Когда дело доходит до хавки, караси, конечно, спецы, но не настолько…
– Стёпа, вылезай лучше по-хорошему! Сам знаешь, достанем, хуже будет! – предложил ещё раз Рома.
– Ребята, вы макароны-то хоть пробовали? – донёсся из-за котла слабый Стёпин голос.
– Ты что издеваешься, гад?! Кто сухие макароны жрать будет! – наперебой заорали годки.
Один из годков, похудее, протиснулся наконец в щель и, вцепившись в рукав Степиного халата, потащил его из-за котла. Последовал вой Степы и общий одобрительный гул.
– А давайте его в котёл окунём и сварим? – внёс новое предложение Ряба, пробираясь через толпу к Стёпе.
Тут Стёпа взвыл так, что хоть сердце у годков и не дрогнуло, но они согласились не сразу кидать кока в котёл, а дать ему возможность хотя бы объясниться перед смертью.
Стёпа вылез из-за котла, его всего било мелкой дрожью, колени подгибались.
– Кайся, покойничек!
– Ребята, д-давайте п-покажу… – пролепетал Стёпа и нетвёрдой походкой повёл годков в соседнее помещение.
В соседнем отсеке полным ходом шло производство макарон по-флотски. Сидя на корточках, расположились братья-азиаты в количестве трёх супер-моряков. Все они были измазаны тестом и густо покрыты мучной пылью. Первый представитель кулинарного цеха брал из мешка толстенную макаронину, продувал её, прищурив раскосый глаз, внимательно смотрел в неё, как в подзорную трубу, и удовлетворившись степенью прочистки, передал второму. Второй аккуратно, палочкой, проталкивал внутрь макаронины мясной фарш и передавал соседу. Третий брал кусочки теста, аккуратно закупоривал ими дырочки с обеих сторон макаронины, и складывал готовый продукт в кучу – вари!
– Вот, – пролепетал Стёпа, – видите, есть мясо-то.
После секундной немой паузы даже самые суровые годки не выдержали. Такого хохота камбуз не слыхивал за всю свою славную историю. Ряба, и тот, сполз по переборке на палубу, держась за живот от хохота. Когда первый приступ смеха, прошел, порозовевший Стёпа пояснил:
– Эти чучмеки, – он ласково кивнул на поворят-азиатов, – вчера с мяса не все печати срезали – в итоге суп синим оказался, а потом они, по приборке, умудрились ещё и кусок мыла в котёл с супом уронить. Вот и отрабатывают…* * *
Это была флотская байка, воплощенная Стёпой в жизнь. Правда он попросил ребят особо об этом не распространяться. Месть Большого Зама была бы страшна. Настоящие макароны по-флотски с огромным аппетитом ел в этот день весь экипаж, кроме конечно офицерского состава и мичманов, у них ведь своя, гарсунка.
Горнист
Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение советского народа.
(Выдержка из текста воинской присяги СССР)
Служил у нас на корабле один матрос-горнист. Каждое утро становился рядом с командиром корабля у флагштока и на «дудке» подъем флага играл. Сам невысокого роста, щуплый, белобрысый, по сроку службы – карась. Был он по корабельному расписанию приписан к посту боевой части 5 – отсеку вспомогательного котла. В этом же отсеке тогда служил отправленный туда за пролёты Роман Фролов.
То ли потому, что этот боец никак не мог смириться с условиями жизни на корабле, то ли по какой другой причине, но так выходило, что горнист постоянно бегал в самовольные отлучки. На корабле по карасевке всем приходилось несладко, и всем хотелось хоть немного подышать вольным воздухом, но с таким постоянством бегал только он один. Случалось, он пропадал по несколько дней. Гулял где-то на свободе, в городе, а потом возвращался. До истечения трех суток. Он хоть и дул в дудку по жизни, но знал, что самовольная отлучка из части на срок более трёх суток попадала уже под статью «дезертирство», а за это можно было и пару лет дисбата схлопотать.
Тех, кто с нашего корабля реально попал туда, в этот пресловутый дисбат, я лично не знал. Слышал только, что вроде бы один моряк из прошлых фокинских призывов загремел туда на два года за то, что сломал какому-то карасю челюсть. Так ли это или не так, точно не знаю, но дисбатом нас пугали постоянно. И, в общем-то, действовало.
С одной стороны, этот горнист сам себе судьбу выбрал – ну, бегает и бегает, сам же за это потом перед офицерами отвечает. Кому какое дело. Всё это так, но дело в том, что после каждого такого побега командир объявлял на корабле «оргпериод», а от этого страдал уже весь экипаж. Во время оргпериода отменялись все сходы и увольнения на берег. Сверху донизу обыскивали весь корабль, строили через каждые пятнадцать минут для обсуждения результатов обыска. Потом с корабля направлялись многочисленные патрули для продолжения поиска уже на берегу. Само собой разумеется, что это не очень радовало старослужащих, да и однопризывников горниста. По понятным причинам горнист-самовольщик любовью на корабле, мягко говоря, не пользовался. Забивался он тогда в свой отсек вспомогательного котла и сидел там, стараясь лишний раз не высовываться. А через некоторое время – опять сбегал в самоволку.
Однажды горнист с концами пропал. Свалил в с корабля и через два дня не вернулся. Не вернулся и через три… Отцы-командиры забили тревогу. Это уже настоящее ЧП. Его так просто не замнёшь. Пришлось доложить вверх по команде. Ну, тут и началось – проверяющие, поиски, патрули. Весь экипаж – на ушах.
Известие о беглеце пришло только через месяц. От пограничников. Они обнаружили горниста в четырехстах метрах от границы с Китаем. В угольном ящике поезда Москва – Пекин! И пока этот боец до Китая ехал, всё это время на корабле не прекращался, так называемый, «оргпериод»!
За беглецом с корабля отрядили группу сопровождения, которая и приволокла горниста назад, на корабль. К всеобщему удивлению, Большой Зам это дело замял. Он не только не сдал горниста в дисбат, он даже на кичу его не отправил. Вместо этого, наш «политический лидер» посадил беглеца под «домашний арест» в отсек вспомогательного котла. До особого распоряжения. У Большого Зама, похоже, имелись насчет горниста свои особые планы. Возможно, он прикинул, что угроза дисбата – хороший крючок, и решил на этот крючок горниста подвесить. Такой крючок можно для многого использовать, если подойти с умом, конечно.
Как-то Роман Фролов вместе со своим другом, «секретчиком» (писарем секретной канцелярии) Рокосуевым, спустился в отсек вспомогательного котла – попить крепкого чайку с сахарком. Полез Рома в свою потайную шхеру за самодельным кипятильником и вдруг заметил в отсеке горниста. Тот сидел к нему спиной и увлеченно писал что-то вроде письма на Родину. Рома подошел сзади и не устоял перед искушением заглянуть горнисту через плечо. Он знал, конечно, что подглядывать нехорошо, но так уж получилось, не удержался.
В письме горнист описывал жизнь «морского волка», моря, шторма, боевые походы и свои геройские подвиги… После месяца, проведенного из-за этого перца под оргпериодом, Рома не выдержал:
