Занавес открылся. Комната бабушки. В кровати лежит Павка Старицкий в очках и в чепце.
– Что-то у меня плохо с сердцем, – сказал он. – Надо принять микстуру.
Он взял с тумбочки, стоявшей у кровати, литровую бутылку c чаем и выпил ее всю под аплодисменты зала.
В этот момент вошел я – Волк.
– Здравствуйте, бабуся, – оказал я.
– Ой! Ой! Волк! Волк! – закричал Павка и выскочил из постели.
Любовь Аркадьевна запретила ему выскакивать и велела лежать под одеялом, но он не мог не показаться всем в ночной рубашке своей мамы, или, как он говорил, "в роскошном пеньюаре".
И вместо того чтобы зрители в зале вскрикивали от ужаса, понимая, что Волк съест бабушку, они хохотали навзрыд, глядя, как Павка в розовом кружевном пеньюаре скакал по комнате и кричал: "Ой, мама!"
– Идиот, – оказал я ему шепотом. – Мало того, что ты съел пирог, так ты еще не даешь мне съесть бабушку… Срываешь мне всю сцену…
И я набросился на Павла с криком:
– Вот я тебя сейчас съем!
Я схватил его и потащил под одеяло. Забросив его на кровать, я накрылся вместе с ним одеялом, полагая, что он останется незаметно там, а я высуну голову и скажу: "Какая была вкусная бабушка!" Но не тут-то было: Павка стал меня щекотать, и кричала в результате не бабушка, а Волк.
Наконец мне удалось заставить Павку прекратить свои шутки, и я высунул голову и сказал свои слова.
Вслед за этим я надел на себя бабушкин чепец и очки.
В комнату вошла Аня.
– Здравствуй, бабуся!
– Здравствуй, Шапуся! – оказал я. – Подойди ко мне и поцелуй меня, внученька.
Я ждал две недели этого момента. Я надеялся, что Аня поцелует меня при всех. Пусть она поцелует меня в лице Волка. Хоть так. Я мечтал об этом.
Но Аня сказала:
– Я боюсь тебя, бабушка. Почему у тебя так сверкают глаза?
– Это потому, что я смотрю на тебя, – ответил я. – Но совсем не по-волчьи, а нежно-нежно.
– А почему у тебя такие большие уши, бабушка?
Я посмотрел на Аню и опять забыл слова.
– Вы хотели оказать – это для того, чтобы лучше слышать тебя? – оказала Аня и сердито на меня посмотрела.
– Да, Анечка, – сказал я.
– Я, между прочим, не Анечка, а Красная Шапочка, – сказала она.
– Извини меня, – сказал я.
И наверно, все в зале, даже несмотря на то, что я в маске, видели, как я покраснел.
– А почему у тебя такие большие руки, бабушка?
– Чтобы обнимать тебя, – сказал я и обнял Аню.
Наконец-то! Какое это счастье!
Но Аня вырвалась из объятий Волка и спросила:
– А почему у тебя такие большие зубы?
– Чтобы съесть тебя! – закричал я. – Я съел твою бабушку и понял, что аппетит приходит во время еды.
Сейчас я съем и тебя!
– Нет, не съешь! – закричала бабушка – Старицкии и вылезла из-под одеяла.
– Ты с ума сошел! – зашипел я. – Я же тебя съел, ку-да ты лезешь?
– Он не съел меня, товарищи! – закричал Павка. – Не те времена! Нет такого волка, чтобы мог съесть нашу советскую бабушку!
В этот момент на сцене появились охотники – Навяжокий и Гурьев.
– Можете быть свободны, – сказал им Павка. – Бабушка не поддалась на провокации Волка, и Красная Шапочка тоже сразу его раскусила. Хватайте Волка, товарищи охотники, и мы все вместе отвезем его в зоопарк!
Штейдинг дал занавес.
Зрители бурно аплодировали.
А автор пьесы – Ваня Лебедев – прибежал за,кулисы красный, как светофор.
– Ты провалил мне пьесу! – кричал он. – Ты все испортил! Ты превратил драму в комедию…
И Любовь Аркадьевна, хоть и смеялась почему-то, сказала:
– Так нельзя, Павел, это уже совсем не то. Ну что же это за бабушка?
– Я лично горжусь такой бабушкой, – сказал Павел.
ПЕРВЫЙ БОКАЛ
Муся – девочка из младшего класса – пригласила нас к себе.
– Мои родители уехали на два дня в Петрозаводск, – сказала она, – и я одна дома. Можно устроить у меня вечеринку. Из моего класса будет только Вера Хлюстова, а вы можете пригласить кого хотите. У меня есть патефон и три пластинки: танго "Танголита", вальсбостон "Рамона" и шимми "Электромиос". Сложимся по два рубля. Я и Вера организуем ужин. У меня могут поместиться десять человек. Значит, вы приходите всисьмером.
Мы были в восторге. Мы – это Павка Старицкий, Бобка Рабинович, Шурка Навяжский и я. Решили пригласить Таню Чиркияу, Иру Дружинину, Нину Седерстрем и Эллу Бухштаб…
– За дам платим мы, – сказал Старицкий.
– А где мы достанем деньги? – спросил я.
– Это уже второй вопрос.
Деньги достали довольно просто. Шурка продал папину "Историю искусств", Бобка загнал четыре марки мыса Доброй Надежды, а я разбил свинью (у меня была такая копилка) и достал все ее содержимое. Таким образом мы вручили Мусе шестнадцать рублей.
Собраться решили в субботу в семь часов вечера и веселиться до десяти, а если удастся убедить наших родителей, – до одиннадцати.
Шурке и Бобке разрешили до половины одиннадцатого, а мои родители, на мое счастье, ушли на день рождения к зубному врачу Березовскому, а с тетей Феней я быстро договорился, что приду в полдвенадцатого.
Мусе было поставлено условие, чтоб было вино. Это было первое самостоятельное вино в нашей жизни, и потому вечеринка имела для нас особое значение.
Мы все пришли ровно в семь. Стол уже был накрыт: в вазе пестрел винегрет, на тарелке была аккуратно уложена селедочка. Было два сорта копченой колбасы, голландский сыр, маринованные грибы в баночке, и красная икра сверкала под желтым абажуром. А в центре стола, как в почетном карауле, стояли четыре бутылки портвейна.
Мы молниеносно ринулись к столу. Бобка кашлянул для того, чтобы привлечь внимание, и достал из кармана голубую коробку папирос "Зефир трехсотый". Это было шикарно. Мы все взяли по папиросе. И девочки тоже. Затянувшись, все одновременно закашлялись, а Иру даже начало тошнить, но Бобка сказал, что со временем это пройдет.
– Начнем, товарищи? – предложила Муся.
– Разрешите только, я произнесу тост? – сказал Павел.
– Давай! – закричали все.
– Леди и джентльмены! – провозгласил он. – Я предлагаю первый бокал выпить за хозяйку дома!
– Ура! – закричал я.
– Прошу встать, – сказал Павел.
Мы все поднялись с мест и осушили свои рюмки.
Вино оказалось довольно сладким и терпким. Внутри у нас сделалось тепло, но никакого особого впечатления это ни на кого не произвело.
Вера завела патефон. Я пригласил Мусю, Шурка Нину Седерстрем, Бобка Таню Чиркину и Павка Веру Хлюстову. Танцевали все плохо, но мы прыгали козлами под музыку, и нам было очень весело. А Иру все еще тошнило от папиросы.
Поцеловав своим партнершам руки (Павлушка сказал, что это обязательно), мы развели их по своим местам за столам, и Бобка предложил очередной тост – за здоровье наших дам!
И мы выпили по второй рюмке. По желудку разлилось тепло, почему-то начала кружиться голова, и я перевернул вазу с винегретом на платье Вере Хлюстовой.
– Ты мне испортил платье! – закричала она.
– Не имеет значения, – почему-то оказал я. Это вырвалось у меня как-то само собой, и я перевернул ей на юбку рюмку с остатком портвейна.
– Ты свинтус, – оказала Вера и заплакала.
– За Верино платье! – воскликнул я, наполнил третью рюмку и тут же перевернул ее на роскошную белую скатерть.
– Это пятно на всю жизнь, – сказала Муся. – Как я объясню родителям?
– Поставишь на пятно вазу с цветами, они ничего. не заметят, – сказала Нина, – но лучше присыпать пятно солью. Соль вытравит пятно.
Муся принесла банку с солью, вывернула гору соли на скатерть и поставила на нее вазу с астрами.
– Аи, я, к-кажется, наннапился, – сказал Шурка и перевернул хрустальную вазу. Ваза разбилась вдребевги.
Муся заплакала.
– Эт-то п-пустяки, – сказал Павка. – П-пос-суда бьется к счастью. Д-давайте споем.
Таня Чиркина попыталась встать из-за стола, но закачалась и уцепилась за кончик скатерти. На пол посыпались тарелки, рюмки, засверкали осколки.
На Бобку напал смех. А Павка затянул песню "Случайно и просто я встретился с вами, в душе зажила уже старая рана". И мы подхватили: "Но пропасть разрыва легла между нами. Мы только знакомы. Как странно".
В это время Вера вышла в соседнюю комнату и, достав из платяного шкафа вечернее платье Мусиной мамы, переоделась и появилась в комнате в длинном лиловом платье с огромным разрезом на спине.
– М-муж-чины! – кричала она. – К-кто хочет с-со мной та-анцевать шманго?
– К-какое шманго? Т-танго!
– Я и г-говорю – ш-ш-манго.
– Зачем ты надела мамино платье? Кто тебе разрешил? – заволновалась Муся.
– А ч-что ему будет? Кнкак надела, т-так и сниму, – сказала Вера. – Веселиться так веселиться.
– "Налейте, налейте бокалы полней", – запел Павка, и все пустились в дикую пляску.
