с головой и просто спать.
Мама щупает лоб, встревоженно гладит по щекам. А мне детская ласка хуже ножа. Как хочется прижаться к ней и все рассказать. Пожаловаться, что Авдеев не звонит. Он словно забыл о моем существовании. После той встречи с ним и его Наташей все закончилось.
Все прочла в его взгляде. Он пустой и равнодушный. Наташа висела на нем, как вросшая бородавка. Ну правильно, у них же ребенок на горизонте. Что бы не говорили и как бы не отрицали, маленькая жизнь важнее. Даже я понимаю в рамках своего возраста непреложный факт права на жизнь.
— Хочешь сварю какао, Алис? — мама говорит ласково и нежно, едва слезы сдерживаю. — С корицей? — киваю и прячу нос в складки пледа, лишь бы не разреветься.
— Что с дитем приключилось? — бормочет она под нос.
Тихо прикрывает за собой дверь. Я остаюсь одна в блаженном одиночестве. Как себя поднять, а? Я пробовала. Словно подкошенная назад валюсь. Надоело уже, но сделать что-то с собой не выходит.
Не помогает ни Оля, ни родители. Даже Демидов, что написывает в последнее время не вызывает ни капли эмоций. Равнодушно смахиваю мессендж и дальше луплюсь в потолок.
Стажировку пришлось завершить. Ресурс закончился. Вот тут и понимаешь сразу, что прекрасно, когда твоим начальником является папа. Отпустил сразу. Правда теперь вместе с мамой по очереди в спальню, как на дежурство ходят.
Я умираю в неведенье. Писать Глебу первой не хочу. Да и куда писать, снова в Дубай? Он там. Папа сказал маме, что снова срочно укатил по вопросам бизнеса. Видимо что-то не закончил в прошлый раз, а может другая причина. Выяснять не хочу. В этот раз Глеб меня не звал с собой.
Отчаянно хочется реветь. Навзрыд. До икоты и соплей. Выплакаться, как следует. Какого черта постоянно душу в себе настоящую истерику. Может мне лучше станет или хотя бы состояние сдвинется с мертвой точки. Только не выходит к порогу подойти, внутри словно на замок запирается. Хочу орать, но не могу. Блок. Что я за уродка?
Ведь мозгами понимаю, что если припадок будет, то придет облегчение. Бесполезно. Всю запертую бучу в душе и теле переживаю. Борется страшная стихия, ищет выхода, а его нет! Рвет, карябает и дерет. Больно же! Мне так больно.
— Держи, дочь, — поднимает мама подушку, поддерживая голову, как смертельно больной. — Вкусно, как в детстве. Девочка моя, одна кожа и кости остались. Может скажешь мне? Чем тебе помочь, родная? Я же умру, если что случится, понимаешь?
— Ма-а-а-м… — хриплю не своим голосом. — Я … Мне нормально… Это не физическая боль. Я просто…. Я…
Как же вытолкнуть слово? Как преодолеть барьер и хоть что-нибудь извлечь из себя, чтобы не одной кататься в клубке. Мама же мудрая, может хотя бы совет даст или разведет тучи руками. Да хоть какой толчок, только бы выбраться.
Она встревоженно смотрит, рыщет полными слез глазами по лицу, и я вижу, как слезинка не удерживается и скатывается. И мне так жаль. И кого больше не знаю, то ли ее, то ли себя.
— Мам, я…
— Влюбилась, да? — осторожно уточняет.
Мама есть мама. Насквозь видит. Почему-то не удивляюсь. Лишь, знаете, прорывает пузырь и вытекает оттуда потихоньку комок горького и страшного. Нет, не весь. В большей степени остается, но все равно уже легче. По крайней мере, она перестанет думать, что у меня смертельный вирус. Врача я просила не вызывать все это время, утверждая, что все отлично, просто хочу побыть одна.
Но я-то знаю, кто мой смертельный вирус.
— Да. Очень.
— И кто он?
— Ты его не знаешь, мам.
Она растерянно смотрит и медленно произносит.
— То есть это не Демидов.
— Нет.
— Алиса, я не ожидала. А кто?
— Прекрасный человек, но по ряду причин вместе быть не можем.
— Он женат? — реакция мамы заставляет немного напрячься, уж очень испуганной она выглядит. Только врать ей не собираюсь. И, кстати, имени не скажу тоже, а в остальном можно. — Скажи, дочь, я в растерянности. Неужели ты…
— Он не женат, но у него есть женщина.
— Женщина? Он что старше? Почему именно женщина, а не девушка?
— Да, старше, но, если ты влюблена, разве имеет значение возраст?
— Нет, но тебе не кажется, что … Боже, Алиса, — стонет мама. — У вас все закончилось, поэтому грустишь? Он тебя бросил? Использовал? Обманул?
— Особо не начиналось. Внезапно нахлынуло. Я предотвращу твои тревоги, скажу сразу. Инициатором была я, поэтому не нужно выпытывать из меня кто этот человек, чтобы предъявить претензии. И не забудь, мам, я взрослая для принятия решений, так что он ни при чем.
— Боже… Боже… Дочка, я понимаю, сердцу не прикажешь, но Сашуля был прекрасная партия. Что у вас не сложилось. Мальчик же замечательный. Зачем тебе мужики постарше, а? Ты же у меня такая девочка, такая юная, нежная. Ну что тебе тот старый козел смог дать? Сколько ему? Много? Ох, Господи, неужели он совсем взрослый. Не может же быть такого… Ох, нет… Прости, — округляет глаза и прикладывает руки к сердцу. — Опыт? Так он приходит со временем. Денег? У нас счет у самих приличный. Чем заинтересовал?
— Я его давно люблю, мам. Это не объяснить. Не за счет и не за опыт, хотя за него, конечно, тоже. Ну что так смотришь? Мне сколько лет? Не шестнадцать, ма. Вопреки всему понимаешь? Нет у меня для тебя подходящего объяснения. Вот ты папу за что любишь?
— Сравнила! — фыркает она. — Мы столько лет вместе.
— Нет, ты за что его полюбила?
— За то, что он Паша Волков. За его самого, как тебе сказать?
— А никак. Вот и у меня также. Отличие в том, что ты связала судьбу с папой, а в моем случае ничего такого. Мы странно встретились и странно разбежались.
— Да, детка, выросла ты у меня. Я и не заметила.
— Так бывает, ма, — пытаюсь улыбнуться и меня страшно скручивает спазм.
Какао провоцирует необратимый процесс и меня так сильно рвет, что в глазах темнеет. Остановиться невозможно, выкручивает и полощет со страшной силой. Глаза открыть не в силах, только слезы градом катятся.
— Дочка, — суетится мама, — Сейчас я… Да что же такое? Па-аша-а! Где ты ходишь? Паша!
Я словно в другой мир проваливаюсь. Так плохо еще никогда не было. Дрожь все тело охватывает, когда из меня фонтаном вылетает. Задыхаюсь. Где взять воздух? Как дышать… Я все забыла… Я не помню… Плохо. Очень плохо.
Папин рокот проникает в уши. Чувствую, как
