Увы, к великому разочарованию Борджиа, как только они добрались до папских апартаментов, Сикст IV милостиво поблагодарил его за помощь, после чего дал ему свое благословение и назначил ему встречу на завтра.
Фьора совершенно обессилела. Никогда прежде не была она так утомлена — ни после рождения своего ребенка, о котором не осмеливалась теперь думать, чтобы не впадать в отчаяние, ни во время той изнуряющей погони за Карлом Смелым.
В течение многих недель их карак с трудом прокладывал свой путь вдоль побережья Франции, Испании и Португалии, захваченный жестоким штормом, во время которого пленница сотни раз думала, что она умирает. Миновав древние Геркулесовы столбы, они чуть было не попали в руки мавританским пиратам и спаслись лишь благодаря неожиданно спустившемуся туману. Только в водах Средиземного моря они могли чувствовать себя более или менее спокойно. Но здесь уже наступила осень, и им пришлось бороться с ураганным ливнем, который настиг их возле Корсики и прибил к берегу, к счастью, поблизости от Чивита Веккиа, благодаря чему им удалось войти в порт и избежать таким образом кораблекрушения.
Все это время Фьора сидела взаперти в своей каюте и не видела никого, кроме Доминго, который с неизменным постоянством продолжал заботиться о ней, чем в конце концов растрогал ее. Он приносил ей поесть, стирал ее белье и даже рассказывал о тех незначительных событиях, которые происходили на корабле. Он старался облегчить ее страдания от морской болезни, которая лишила ее сил и приковала к постели. Изнуренная этим недомоганием, Фьора страстно желала, чтобы это проклятое судно затонуло и тем самым закончились бы ее мучения.
Однако по прошествии двух недель, в течение которых она не могла проглотить ничего, кроме холодного мятного отвара с сахаром, Фьора немного оправилась и стала принимать пищу.
Жидкие каши да сухое мясо вряд ли могли вызвать аппетит, но зато поддерживали ее силы. Во время краткой стоянки в Кадиксе они пополнили и освежили запасы продовольствия, яиц и апельсинов и продолжили свой путь. Между тем не только Фьора стала жертвой морской болезни. Монтесекко тоже жестоко страдал от нее и по этой причине за все время путешествия навестил узницу всего два раза. В этом смысле ей не на что было пожаловаться.
Фьоре в конце концов удалось кое-что выяснить о своих похитителях. Доминго пользовался доверием папы и при этом был не просто рабом, которому не позволяли никуда отлучаться из дома: святой отец ценил его силу, мудрость и умение молчать.
Поэтому-то он и послал его вместе с Монтесекко, будучи уверен, что тот проследит, чтобы пленница была доставлена ему без особых для нее мучений и чтобы с ней хорошо обращались.
— Странно, — сказала молодая женщина, — в тот раз на барже, когда ты спас меня, он угрожал, что если я не подчинюсь ему, то он привяжет меня в трюме и отдаст на растерзание своим людям.
— Это были пустые угрозы, — ответил Доминго. — Просто он хотел запугать тебя.
— Почему же тогда он позволил тебе заботиться обо мне?
Разве он не опасался, что…
Впервые за все время молодая женщина услышала, как Доминго смеется. От его смеха в оконных витражах задрожали стекла.
— Я нисколько не стыжусь признаться тебе, — произнес он наконец, — что два года тому назад турки лишили меня моего мужского естества. Не скрою, это было жестоким испытанием, но у него оказались и свои положительные стороны, например, сеньор Рамон Даакоста, великий предводитель рыцарей ордена святого Иоанна в Иерусалиме, преподнес меня папе в подарок.
Это он окрестил меня Доминго, после того как вздернул на Родосе капитана турецкого судна, который держал меня в плену на галере вместе с другими рабами. Мой новый хозяин не был тогда еще верховным властителем церкви, но он хорошо со мной обращался, поскольку я образован и начитан. Я целиком предан ему.
— В таком случае не знаешь ли ты, зачем ему понадобилось меня похищать? Неужели моя персона настолько важна для него, что он посылает за мной во Францию целую банду головорезов да еще соглашается отпустить от себя слугу такого ранга, как ты?
— Я ничего не знаю, мне известно только, что он обещал много золота, если мы привезем тебя в Рим. Но доставить тебя приказано целой и невредимой, мы не должны были причинять тебе никакого вреда. Еще раз повторяю тебе, Монтесекко хотел лишь запугать тебя, и он надеялся, что, сделав тебя своей любовницей, убьет сразу двух зайцев.
Как часто во время этого нескончаемого путешествия Фьора мысленно возвращалась к этим словам, пытаясь найти в них ключ к тому, что с ней случилось! Но все оказывалось напрасно, и она отступала. А между тем вынужденное заточение отразилось на ее здоровье, хотя Доминго и проветривал каюту непременно утром и вечером, чтобы обеспечить приток свежего морского воздуха.
Нерегулярное питание, малоподвижный образ жизни, а также переживания о людях, с которыми ее разлучили, — все это способствовало ухудшению ее состояния. Когда же Фьора наконец смогла покинуть корабль, Доминго предложил ей пожить два-три дня в папском дворце Чивита Веккиа, чтобы пленница немного отдохнула после путешествия по морю: действительно, она выглядела просто ужасно, и папа мог остаться недоволен.
Он без труда добился разрешения на это, так как Монтесекко и его люди выглядели ненамного лучше. И только по прошествии двух дней, после того, как все сошли на землю, нубиец усадил Фьору в паланкин с папским гербом, и она отправилась в Рим.
Несмотря на весь драматизм ситуации, она ощущала некоторую радость, так как вновь ступила на итальянскую землю. Дорога от моря до древнего города цезарей, протяженностью в двадцать лье, не показалась ей особенно длинной, несмотря на проливной дождь: она с какой — то ненасытной жадностью вдыхала знакомый ветер, дующий с Апеннин. Возможно, именно в этот момент эти низкие облака проплывали над ее любимой Флоренцией, которую она никогда не забывала и никогда не отказывалась от нее и от которой ее отделяли каких-то семьдесят лье. Однако равнинный край, по которому они ехали, ничем не напоминал ей невысокие и отлогие тосканские холмы. Здесь можно было встретить только небольшие пруды, вода которых из-за серого неба была какого-то стального цвета, по их берегам то там, то тут были разбросаны хилые кустарники, а местами возвышались приморские сосны. В этом краю каждое лето люди заболевали лихорадкой, и Фьора подумала, что даже в солнечные дни здесь должна была ощущаться какая-то грусть. Поэтому, увидев вдалеке горы, она почувствовала некоторое облегчение. До Рима было не так уж далеко, и кое-где по пути стали попадаться древние развалины.
