— Пугающий? — выцепляет он из всего перечисленного одно-единственное слово.
Прищуривается, наклоняется ниже. — Я тебя пугаю?
Смех замирает на губах.
— Нет. Нет Вань. Что ты? С ума сошел? — мотаю головой по подушке, отчего волосы, наверное, приходят в еще больший беспорядок. — Какое боюсь? Да я рядом с тобой всю ночь спала счастливая, что мне никакие кошмары не страшны.
— Кошмары, значит? И часто они к тебе приходят?
Уточняет, не спеша менять дислокацию. Как нависал, так и нависает. Обволакивая своей аурой силы и энергией.
— Бывает, — признаюсь, пожимая плечом. А в душе немного жалею, что он сделал акцент не на том слове, которое было для меня самым важным.
«Счастливая» — вот, что он должен был расслышать громче всего, а кошмары — так они у многих гостят. Сюрприз разве?
Тихомиров еще целую минуту или около того пристально меня разглядывает, разгоняя пульс до беспредела, а мысли до влажно-порочных фантазий. Затем резко отстраняется и меняет тему:
— Как ты себя чувствуешь, Даша? Живот сильно болит? — интересуется.
Его рука, тянувшаяся к моему правому боку, застывает на полпути в воздухе, так его и не коснувшись.
Ы-ы-ы
Господи, да что за издевательство?
Сдерживаю рык из последних сил.
Я тут, понимаешь ли, с ним рядом пылаю вся. Горю, жду и жажду, как он последние чертовы сантиметры между нами сотрет и наконец прижмет к себе покрепче.
А он... он словно чурбан бесчувственный, мою выдержку проверяет и ничего не делает.
Неужели не ощущает, как между нами искрит? Не верю. Я же вижу, что у него зрачки расширены и пульсируют.
Глаза-то врать не могут?
Или могут?
Запуталась.
Да к черту всё! Один раз живем!
Перехватываю мужские пальцы и тяну к своей щеке. Прикладываю, не встречая сопротивления. Накрываю сверху своими. Дожидаюсь, когда снова в глаза мне заглянет.
— Болит, Ваня, но не смертельно. Я даже свыклась, — выдаю хрипло, ощущая, как за ребрами заполошно тарабанит сердце. — Но чувствую себя плохо. Очень плохо! —припечатываю, устав ждать несбыточного, и в омут с головой ныряю. — Тихомиров, прекрати меня уже мучать, а?! Поцелуй, наконец.
Смотрю во все глаза. А он не двигается.
Мужик в ступоре.
Ну приплыли.
Тогда подаюсь вперед, кладу ладони на колючие щеки, и сама смело припадаю к его твердо сжатым губам.
Секунда страха, что он не ответит.
Миг откровения.
Всё или ничего?!
Да!
Выдыхает мне в рот, словно сдаваясь, чуть слышно рычит, обхватывает за затылок А в следующее мгновение я понимаю, что у меня фиговая память. Пять лет назад он так страстно не умел целоваться. Или же делал это не в полную силу, словно меня щадил.
А сейчас отрывается, завораживая своей настойчивостью, своей силой и полной отдачей.
Целует так, словно от этого вся жизнь зависит. Будто мы на краю гибели, и спасти нас может только этот самый жаркий, самый страстный, самый безудержный поцелуй.
В голове становится пусто-пусто, как в барабане, и только звон с гудением преследуют, когда он перехватывает мою руку, прикладывает к своей груди и, надавливая, ведет ею вниз.
Медленно. Порочно.
По литым пластинам грудных мышц. По упругим кубикам живота. Южнее и южнее.
Туда, где все ого... о-о-чень наглядно и сильно напряжено.
— Кто еще кого мучает, Даша? — сипло вопрошает Иван, обжигая мой истерзанный рот горячим сбившимся дыханием. — Сожрать тебя готов, девочка, и только одна вещь останавливает.
Огромная фигура, нависающая сверху, возбуждает почище афродизиака
— Какая?
Без запинки говорить не получается.
— Швы, Вукалова, — хмыкает Тихомиров, называя меня девичьей фамилией. —Только они, запомни. А вот как заживут... уже ничего меня не остановит... – сладко угрожает, отчего внизу живота сильнее пульсировать начинает.
И я ему верю.
Ох, как верю и жду.
Значительно позже я побеждаю в споре, кто будет готовить завтрак. Отправляю мужчину умываться и, заранее предупрежденная, совершенно не удивляюсь, когда в дверь раздается звонок.
Один из «людей в черном», поздоровавшись, передает своему шефу свежий костюм и выглаженную рубашку, упакованные в чехол. И уже мне — большой бумажный пакет с теплой выпечкой.
Невообразимо головокружительный аромат свежей сдобы моментально заполняет квартиру. А жареный до золотистой корочки бекон и яйца дополняют идеальную картину завтрака на столе.
Так наше волшебное пробуждение плавно перетекает в уютный перекус. А после я провожаю Ивана на работу.
— Даша, охрана внизу. Ни о чем не волнуйся, — предупреждает Тихомиров, притормаживая в прихожей возле двери.
— Хорошо, — отвечаю ему серьезно, прекрасно зная, что если он так перестраховывается, то что-то назревает. Подставляю губы под еще один крышесносный поцелуй и, только слегка отдышавшись, добавляю. — Даю слово: я никуда из дома не выйду.
— Вот и умница, — мне достается искренняя улыбка. — Вечером приеду, постараюсь пораньше, и ужин.
— Я приготовлю сама, — перебиваю, не позволяя закончить.
Еще и интонацией надавливаю, понимая, что в противном случае изведусь, не зная, чем заняться. А так…
— Будь по-твоему. Но к чаю я что-нибудь куплю.
В таком странном темпе протекает остаток этой и вся следующая неделя.
Иван неизменно присутствует рядом. Порой возвращается пораньше и очень довольный. Порой под ночь и напряженный. Я не лезу с вопросами, как когда-то пообещала.
Однако, когда в один из дней он сажает меня перед собой на диван, обнимает ладони своими большими и горячими руками и, пристально глядя в глаза предупреждает:
— Ты только не нервничай.
Сдаюсь.
— Говори, что? — выдыхаю единственное, на что меня хватает.
— Даша, у меня для тебя есть две новости, — звучит, как фраза не очень хорошего кино.
Подспудно тянет хихикнуть. Но, понимая, что это нервное, сдерживаюсь.
— Плохая и... очень плохая?-забываю, как дышать.
Ну а что прикажете думать? Реальность — еще та ссу.
— Нет, моя девочка, — качает Иван головой, дергая уголки губ вверх. — Хорошая и тоже хорошая.
Напряжение слегка ослабевает, но не от самих слов, а от уверенности, которую излучают темно-синие любимые глаза. Я им очень и очень верю.
— И? — всё-таки подначиваю продолжать.
Самостоятельно что-то угадывать боязно.
— Ты можешь смело подавать документы на развод с Ярославом.
Что?
Моргаю.
Еще раз моргаю.
Сглатываю.
— Это и есть твои новости? — уточняю сипло и непонимающе морщу лоб.
Иван улыбается шире. Тянется к моему лицу, поглаживает по щеке, даря ласку и чуть-чуть спокойствия.
— Нет, Дашенька. Развод — это лишь следствие, — отвечает и вдруг подхватывает на руки, и сажает к себе на колени. — А новости заключаются в том, что оба крючка, которыми держал тебя Шаталов, я по-ло-мал.
32.
ИВАН
За десять дней до этого...
Рингтон мобильного отвлекает от мыслей, возвращая в действительность. Лишь секунду трачу на то, чтобы удостовериться, что звонит мне именно та, кто должен после чего принимаю вызов.
— Слушаю.
— Иван Сергеевич, это Марта, — робкий голосок не скрывает трепета, который не производит впечатления.
— Узнал.
— Я... я сделала то, что вы велели.
и?
— Нам нужно встретиться.
Бросаю короткий взгляд на часы.
— Через сорок минут в «Зазеркалье», — обозначаю место и скидываю вызов.
Телефон не убираю. Пролистав контакты, выбираю номер Руса и нажимаю дозвон.
— Иван Сергеевич, внимательно, — информатор снимает трубку после второго сигнала.
— Сестра Шаталова назначила встречу. Проследите, чтобы все было чисто.
— Адрес? Время?
— «Зазеркалье». Сорок минут.
— Сделаем.
Сбрасываю и этот звонок, откидываюсь на спинку кресла, закладываю руки за голову. Прикрываю глаза и прокручиваю перед мысленным взором всю имеющуюся информацию, четко ее систематизируя.
