качнула головой и двинулась в сторону калитки, распахнула её и кивнула Павлу, а он аж побагровел от злости.
— Ну не будешь же ты орать сейчас при всем честном народе. — Произнесла я едва слышно и скосила глаза в сторону соседского участка, где как раз-таки бабулька пенсионерка, которая приезжала на выходные к дочери, уже навострила свои локаторы в надежде разжиться новой сплетней.
Паша набрал в грудь побольше воздуха, а потом проследив за моим взглядом, понятливо кивнул. Переступая с ноги на ногу с такой тяжестью, с такой амплитудой, перекосом, то в один, то в другой бок, он все-таки дошёл до калитки. Развернулся, но я не дав ему ничего сказать, просто положила руку на плечо и толкнула в сторону дома.
— Двигай, двигай давай. Не смей орать мне здесь на участке. — Произнесла я тихо и Паша бросив на меня испепеляющий взгляд, все же стерпел.
А когда мы зашли во внутрь то первое, что я услышала, были проклятия в адрес Разумовского.
— И вообще, если бы ты знала…
— Что я знала? — Сказала я, оставляя сумку и наклоняюсь, чтобы расстегнуть босоножки.
Паша замер посреди прихожей и посмотрел на меня, как будто бы впервые видел.
— Что, Паш? Я должна знать, что имею полное моральное право общаться с тем, с кем хочу или может быть, что ты не имеешь никакого морального права высказывать мне претензии? Паш, что я должна знать?
— Ты вообще должна знать, что он какой-то скользкий червяк. — Рявкнул Паша на весь дом и начал ходить взад вперёд.
При этом прижимая свободную руку к рёбрам. Я не знала был ли у него корсет или ещё что-то, но то, что закрытый перелом пытались все-таки как-то быстро срастить, было ясно.
— Вообще не бывает настолько безгрешных людей! У всех есть грехи! И вот понимаешь, было бы намного проще, если бы я знал о том, какие грехи у него есть. Но, нет у него никаких грехов! — Паша не говорил, Паша кричал.
И нет, это не было для меня каким-то шоком. Я в основном всегда воспринимала его недовольство как белый шум, либо просто как один из раздражителей, на который уже не стоит реагировать. Паша в большинстве своём говорил очень громко, очень эмоционально. Нельзя воспринимать за крик то, что он просто выдавал какую-то инфу с чувствами.
— И вот знаешь, что самое подозрительное? Его эта ситуация с тем, что тут купил земельку! Тут купил земельку! При этом нормально оформить у него как будто бы лапок не хватило. Но знаешь, что я тебе могу сказать? Что не оформляется нормально, значит изначально не было так куплено! Поэтому здесь ещё большой вопрос, сколько земли ему принадлежит по этому посёлку. И вот не надо сейчас мне делать такие глаза, как будто бы…
— Ох, Паш, ты во всем видишь какой-то двойной подтекст.
— Да! Я во всем вижу двойной подтекст Таня, потому что я не первый день работаю. Я не первый день знаю людей. Людей, которые обходят закон. Людей, которые стараются этим законом играть. Не надо мне закатывать глаза.
Я даже не закатывала глаза, я стояла в прихожей и слушала его. Он ходил уже по залу, размахивал здоровой рукой, при этом задыхаясь от собственных слов, но все равно не мог остановиться.
— Да ещё вот этот проект федеральной трассы! Уж больно он очень сырой и по факту, если это никому не нужно, то это так и останется в перспективе. Но тем не менее, он будет все эти участки, которые сейчас у него ещё не до конца оформлены в нормальную собственность, продавать именно с тем расчётом, что здесь будет лежать федеральная трасса. Но я тебе могу сказать, здесь не ляжет федеральная трасса, из-за того, что он собирается выкупить земли которые принадлежат сельхозам.
Паша рявкнул это и взмахнул здоровой рукой, выставляя палец куда-то в сторону окна. Я пожала плечами. Двинулась в сторону кухни, вытащила чайник-заварник, налила воды.
— А у нас, согласно закону, все, что принадлежит сельхозпредприятиям, не имеет возможности для любого вида отчуждения. Он даже землю эту в аренду взять не может! Он не может оформить на неё никакой сервитут! Поэтому здесь ещё надо посмотреть, на основании чего он собирается здесь отжёвывать площади. И да, кстати, говоря о том, что он здесь продаёт и сдаёт в аренду какие-то помещения. Это тоже большой вопрос, потому что ни одно здание нормально не зарегистрировано.
Паша ходил, бросался обвинениями, взмахивал рукой, а я понимала, что пока он сам не выговорится, пока он не выскажет все, что он думает по этому поводу, его в принципе останавливать бессмысленно.
— И вот после этого ты не можешь говорить, что ничего такого страшного в том, что вы общаетесь. Нет, Таня, это страшно! Мне никогда не нравились аферисты. Аферисты всегда заканчивают плохо! Ты не хуже меня это знаешь, поэтому не надо, чтобы он своими лапами залез в нашу семью. Он на тебя что-нибудь может оформить, а потом будет знать, что я все равно не смогу никак пройти мимо, брошусь в любом случае тебя вытаскивать. Тебе помогать. Вот на это наверное и есть расчет.
— Господи, Градов, у тебя такое самомнение, что я не знаю, кто его может переплюнуть… — Едко произнесла я, запрокидывая голову назад и качая ей.
Волосы хлестанули по спине, и с этой же стороны раздалось хриплое рычание.
— Знаешь что, Танечка?
Танечка.
Таня.
Танюша.
Для каждой ситуации разное определение. Танечка — когда он был недоволен. Таня — когда у нас все было нормально. Танюша — когда он любил.
— Градов, угомонись уже! Угомонись. Мы бывшие муж и жена. У нас ничего с тобой нет общего. Не надо никуда бежать, никого спасать. Честное слово, я тебя прошу, пожалуйста, успокойся.
Но чем больше я говорила, тем сильнее багровела кожа на лице Павла. Мне кажется, в какой-то момент его бы хватил инсульт, если бы я его не усадила на стул в кухне и не вытащила тонометр.
— Вот, вот, доорался! Молодец! Сто шесдесят на сто двадцать семь! Паш, ты что делаешь? — Спросила я зло.
— Ничего я не делаю. Пытаюсь избежать максимально всякого дерьма.
— Паш, ты понимаешь, что у тебя давление? — Спросила я зло и сорвала с руки манжету.
Паша отмахнулся.
— Давление, печень, сосуды. Да что уж, похороните меня.
Я скосила на него глаза и покачала головой.
— Так, сейчас я дам тебе таблетку. Ты только успокойся.
— Тань, не надо мне давать
