Моторы ребят стояли под фонарем, по линеечке, как кони ни королевском параде.
Строгие, серьезные, приземистые, словно усталые после долгой дороги, забрызганные грязью по самый бензобак, но не «оскверненные» безвкусными лейблами. И первым, Леший даже подумал, что ошибся, но нет — первым стоял самый настоящий "Харли Дэвидсон", черный, как сапог и широкий как асфальтовый каток. Такая модель, насколько Леший разбирался в колбасных обрезках, стоила тысяч тридцать в баксах. Он хмыкнул — ребята были действительно не бедные. Девочка могла бы не беспокоиться на счет пива и бутербродов. Второй от стены стояла красная «Ява». Третий мотоцикл скрывала ночь и Леший разглядеть его не смог.
Он перевел рассеянный взгляд на дружную троицу за «сидячим» столиком.
Пожалуй, это были все-таки не байкеры. Во-первых, постарше, уже не пацаны.
Во-вторых, шлемы и джинсово-кожаная экипировка ребят была проста и серьезна — по погоде и лишена дешевого шика, свойственного «панк-хипповскому» приколу.
Худой, с тонкими чертами лица паренек смотрел на мир с легкой и немного грустной иронией. Его темные, длинные волосы было собраны в хвост на затылке, а узкая кисть с длинными пальцами обнимала гриф гитары. Третий сидел спиной, Леший отметил лишь высокий рост, поджарое, спортивное сложение и взлохмаченную стрижку. Тарелка с бутербродами была встречена взрывом энтузиазма, оголодавшие путешественники набросились на тоненькие кусочки хлеба с заветрившейся колбасой и подсохшим сыром как племя островных каннибалов на случайных белых путешественников. Лешему невольно и грустно позавидовалось, но не шикарному мотоциклу, а жажде жизни, брызжущей через край, горящим глазам, сдавленным возгласам одобрения, неудержимым улыбкам…
Впрочем, чувство было мимолетным и ушло так же внезапно, не оставив следа.
Ведь зависть — это прежде всего желание поменяться местами, а Леший ни в коем случае не хотел менять свои седые виски, огромный багаж жизненного опыта, зоркость профессионала и мучительно-сладкие воспоминания последних месяцев на хороший аппетит молодых каннибалов и "Харли Дэвидсон". Обмен был бы неравноценным. Обман а не обмен. Парни не замечали его скользящего взгляда.
Они захлебывались кофе с привкусом бумаги и какими-то невероятными впечатлениями, и были слепы и глухи ко всему вокруг. Как, вероятно, и все счастливые люди. Нет, Леший не жаждал оказаться на чужом празднике жизни.
Совсем другое дело — послушать, чему так бурно веселились ребята. Секрета в этом, как будто, не было. Леший прислушался.
… горы, старые, как Уральский хребет, — рассказывал тот, что сидел спиной, — узкая горная тропа, внизу, понятно, пропасть, а вверху, понятно, небо — голубое, как в Швейцарии. Где-то за спинами хребтов — зеленое море тайги, без конца и края. В камнях вроде ручеек журчит… Тропа сначала круто поднималась вверх, потом нырнула вниз, словом, пришлось спешиться и вести «козла» за рога. То, что шинам пришел звиздец, я не сомневался, и в душе оплакал их горькими слезами, потому. что уже понял, что занесло меня в такие места, откуда на ближайшую станцию техобслуживания не выбраться никаким способом, разве что во сне. Хорошо, запасная канистра с бензином была с собой, но хрен же ее знает, как далеко тянется эта тайга, и где там заправки. Словом, иду. Волоку «козла», сам себя в слезу вгоняю. А тишина кругом, только камешки похрустывают. И неясный такой гул вдалеке. Словно тайга гудит. Потом плеск послышался. И вышел я, братцы, к реке. Вы когда-нибудь видели Енисей в скалах? Шум, пена как у Эммы Петровны в корыте, силища… А ширина! И скалы по обе стороны, сжимают реку, как шею. А она рвется и гудит надсадно, как моя «Ява» на крутом подъеме. Рассказчик замер. Приятели его не торопили и Леший, против воли завороженный рассказом, позабыл о своем кофе. И, кажется, даже дышать позабыл. Мост там был, — тихо заговорил парень, глядя в пол, — такой, что можно и на трехосном КАМАЗе проехать. Бог его знает, кому и зачем он там понадобился, только на душе у меня, братцы, стало тихо-тихо, как в мертвый час в санатории для глухонемых. Никаких, понимаете, шлагбаумов, нет и в помине, вообще ни души, как в первый день творения. Только река гудит. И сердце прямо в ребра бухает. И туман такой полупрозрачный прямо над мостом висит. И не двигается никуда.
— Страшно? — вполголоса спросил его приятель с гитарой. Рассказчик не обиделся. Задумался.
— Не то, чтобы страшно, — ответил он наконец, — а… тонко, как первый лед по осени. А внизу — бездна. Или как в лотерее, когда четыре номера из пяти совпали, а последний и глядеть боишься. Лучше не скажешь. Словом, остановился. Гляжу. Мост хороший, заасфальтированный, быки такие…солидные, река вокруг них прямо бесится. Посередине, как положено, дорожная разметка, уже полустершаяся. А за мостом… то же самое. что и здесь. Те же горы, та же тайга, та же узкая тропка. Странно, да? А потом я увидел внизу, по другую сторону моста маленькую копошащуюся букашку. Пригляделся… братцы, это был я!
Не знаю, сколько мы простояли так, друг напротив друга. Солнце там, похоже, все время стоит в зените и не двигается, потому, что двигаться ему больше некуда. Потом меня злость взяла. И смешно стало — испугался призрака в тумане, того и гляди закричу, как тот ежик: "Лошадь!" Прыгнул я в седло, как ковбой, газанул, отжал сцепление и — 120 с места.
— А тот?
Парень вполне определенно хмыкнул и снова замолчал, правда на этот раз ненадолго.
Таранить самого себя, это, доложу я вам, ощущение. Главное, до жути реально все, шум, выхлоп, глаза безумные, и неизвестно, чем все это кончится…
Только самоубиться мне не дали. Откуда ни возьмись, словно вывалился белый «мерс» новячий, сверкающий. Тормознул прямо передо мной, меня аж ветром шатнуло. Ну и я тормознул. Даже не знаю как. Шин было жалко до смерти.
Последние ошметки из-за этого пижона загубил. А он стоит поперек дороги.
Тишина. Из автомагнитолы вполголоса так, романс старинный "не уезжай, ты мой голубчик". И стыдно мне отчего-то, будто в детстве. Когда перед праздником из стола конфеты упер. Снимаю шлем, вешаю на рога. Смотрю, что дальше будет. А дальше — открывается дверца и вылезает из «мерсюка» такой детинушка былинный косая сажень в плечах, грудь колесом, физиономия круглая, как тарелка, улыбочка ехидная, но ничего, не злая. Белобрысый такой. В пиджачке "От Кардена". В рубашке шелковой серебристой баксов за восемьдесят. Подваливает ко мне походочкой молодого медведя, уверенностью в себе от него — на три метра. Видно, что он здесь свой в доску, в отличие от меня, и все ему насквозь знакомо, и тормознул от меня не для того, чтобы выпендриться. Тоже ведь, тачкой рисковал человек. Да вроде как и не сердится он. Подошел.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
