— Глупая девочка! Что заставило тебя выйти из дома в такой ливень? Ты выглядишь как мокрый котенок! — В голосе Делакруа ей послышалось скорее раздражение, чем радость, и это было уже чересчур.
— Мне нужны упражнения на воздухе, — огрызнулась она, поворачиваясь, чтобы уйти.
— Вернись! — Доминик схватил ее за руку и втащил в холл, мокрую и униженную. — Ты никуда не уйдешь, а отправишься наверх и примешь ванну. — И, подталкивая ее к лестнице, давал распоряжения Сайласу:
— Немедленно принеси горячей воды и пунша.
Женевьева вопреки тому, чего желала больше всего на свете, все-таки попыталась освободиться от обнимавшей ее за талию руки и сердито оглядывалась по сторонам. И тут ее глаза встретились с устремленным на нее взглядом Анжелики, которая стояла в дверях гостиной, наблюдая за происходящим с враждебным недоумением. Толкая вверх по лестнице упирающуюся, совершенно мокрую Женевьеву, Доминик вовсе не выглядел как умирающий от любви человек, что, впрочем, не удивило Анжелику: кому понравится растрепанное, заляпанное грязью, одетое в какие-то жуткие тряпки существо. Может быть, ему просто от нее что-то нужно и таким способом он пытается получить желаемое? Женевьева довольно беспомощно отбивалась от Доминика, зная уже, что сопротивляться бессмысленно.
— Не будешь ли ты любезна делать то, что тебе велят, Женевьева, — повелительно сказал Доминик. — Не заставляй нести тебя, потому что тогда и я промокну. И если ты не сбросишь мокрую одежду, то заработаешь воспаление легких.
— Если мне будет позволено вернуться домой, я там и переоденусь! — закричала она в ответ. — Я пришла сюда вовсе не затем, чтобы со мной обращались как с ребенком.
Доминик только усмехнулся:
— Ну разумеется, нет; Я прекрасно знаю, зачем ты сюда пришла, и мы непременно займемся этим в свое время. — И снова по-хозяйски подтолкнул ее.
Женевьева, к своему великому стыду, почувствовала, что краснеет. Спотыкаясь, гостья пошла наверх, справедливо решив, что дальнейшее сопротивление поставит ее в еще более неловкое положение. Она все еще чувствовала спиной взгляд квартеронки.
— Ты обещал, что Анжелики не будет дома, — упрекнула Женевьева, сознавая, что в этом-то уж она точно права.
— Да, прости, — небрежно извинился он, вталкивая ее в спальню. — Анжелике некуда было пойти в такой дождь. Ты ей не мешаешь, и она, разумеется, не будет мешать тебе, так что не думай о ней. — Развязав шнурок капюшона, Доминик снял с Женевьевы тяжелую от воды накидку. — Вылезай немедленно из этих тряпок. Я отдам их Сайласу, и он их высушит на кухне.
— Но в чем же, Господи, я тогда останусь? — не без сарказма спросила Женевьева, снимая тюрбан и встряхивая потемневшими влажными волосами. — В любом случае ничего Анжеликиного я не надену.
— Нет, конечно, — согласился он с пугающим спокойствием. — Ее вещи тебе велики. — Крутанув ее, словно волчок, он расстегнул крючки на платье и стянул его вниз. — Теперь сними его.
— Да, но что я надену? — повторила Женевьева, переступая через кучу ярких тряпок, прилипших к мокрым щиколоткам.
— Не вижу необходимости, чтобы ты вообще что-нибудь надевала, — ответил Доминик весело и стащил с Женевьевы сорочку.
Он взял в ладонь ее прохладную округлую грудь и стал ласкать сосок, пока тот не превратился в твердый, тугой бутон. У Женевьевы перехватило дыхание. Острое ощущение, появившееся у нее внизу живота, было почти болезненным, и руки ее невольно взлетели и обхватили его мощные плечи. Она чувственно облизнула верхнюю губу. Этот столь выразительный знак растущего желания не ускользнул от Доминика — в бирюзовых глазах вспыхнул огонь ответной страсти. И тут раздался громкий стук в дверь.
— Одну минуту, Сайлас, — со скорбной улыбкой произнес Доминик и с явным нежеланием освободил грудь Женевьевы из мучительно-сладкого плена. — Снимай это, живо. — Большим и указательным пальцами он взялся за шнурок, стягивавший на талии панталоны, и те упали к ее ступням. Бросившись к шкафу, он выхватил оттуда какое-то шелковое одеяние с парчовыми кистями и накинул ей на плечи. — Это будет подходящим прикрытием.
Женевьева хотела снова заявить, что не станет надевать одежду Анжелики, но Доминик разрешил Сайласу войти, и пришлось повернуться спиной к двери, поспешно просовывая руки в рукава. Тут ей стало ясно, что халат не мог принадлежать Анжелике. Рукава доставали ей почти до колен, и обернуться в этот наряд она могла бы по крайней мере раза три. Ноги ее путались в складках, ниспадавших на пол и образовавших вокруг некое подобие многоцветного шелкового моря. Поэтому Женевьева и стояла неподвижно лицом к стене, пока у нее за спиной шли какие-то приготовления.
— Возьми эти вещи и высуши их, Сайлас! — Доминик собрал разбросанную одежду и вручил все невозмутимому матросу.
— Ты что, как жена Лота, превратилась в соляной столп? — поддразнил Женевьеву Доминик, его вибрирующий, глубокий голос звучал весело. — Ты уже минут десять стоишь как вкопанная.
Спеленутая необычным нарядом, Женевьева неловко повернулась:
— Боюсь, ходить в этом одеянии мне будет трудновато. Оно, видимо, принадлежит великану.
— Это принадлежит мне, но по сравнению с тобой, фея, почти любой покажется великаном. Снимай халат и марш в ванну.
Доминик скинул сюртук, расстегнул перламутровые пуговицы на манжетах сорочки и осторожно закатал рукава.
Увидев бронзовую кожу, мощные мускулы предплечий, Женевьева судорожно сглотнула. «Рукава он мог закатать лишь с одной целью», — рассеянно подумала она, борясь с парчовыми кистями. Только Табите позволялось мыть ее в ванне, вытирать полотенцем. Так она делала с тех самых пор, как родилась Женевьева. Мужчины этого никогда не делают. Или делают?
Доминик потрогал рукой воду в фарфоровой сидячей ванне и мягко позвал:
— Поторопись, вода остывает. Почему она так робеет? Прошлой ночью ей вовсе не было неловко. Она без малейших колебаний сама предложила ему себя, поддавшись необоримому зову собственной плоти. Что же изменилось? Может быть, дело в том, что сейчас день? Мысль была настолько нелепа и прозаична, что Женевьева чуть не рассмеялась. И, решив, что это обыкновенная нервозность, стоять столбом просто глупо, скинула халат.
Доминик окинул ее взглядом с головы до ног, прищурился, и на губах его заиграла манящая улыбка.
Женевьева пересекла комнату, ступнями ощущая поверхность ковра — мягкую, теплую и чуть покалывающую. Казалось, все ее чувства до предела обострены: она слышала дробь дождя по оконному стеклу, плеск воды под пальцами Доминика, шуршание его штанов из оленьей кожи, когда он опустился возле ванны на колени… видела, как пляшут отраженные в зеркалах фитильки масляных ламп… чувствовала запах свечного воска, чужих сладких духов, рассыпанной на туалетном столике пудры, мыла, которое Доминик держал в руках, и собственных мокрых волос, пряди которых прилипли к лицу.
