Очутившись на сверкающей, до блеска надраенной палубе, Женевьева стала искать Доминика. Она ожидала, что здесь будет царить шумная предотъездная суета, но увидела спокойствие и идеальный порядок. Матросы стояли, выстроившись вдоль борта в состоянии полной готовности к отплытию. Хозяина корабля нигде не было видно. Сайлас повелительно кивнул, указывая направление, и она, спустившись за ним по тесной лесенке и пройдя по тесному коридору, очутилась в каюте, которая несказанно удивила ее.
Женевьева не знала, чего ожидать на корабле Доминика Делакруа, но ей представлялись пиратские картинки: абордажные сабли, пистолеты, бутылки — пустые и полные, головорезы с серьгой в ушах и заткнутыми за пояс ножами, тесные, грязные, переполненные трюмы, куда матросы заглядывают лишь для того, чтобы урвать часок сна между сражениями и приключениями. То же, что увидела сейчас Женевьева, было обычной комнатой, разве что с круглыми, а не прямоугольными окнами. В эти окна, выходящие на корму, заглядывало солнце и освещало полированную поверхность стола и стульев, великолепие изумрудного ковра, сверкало в хрустальных гранях графина и бокалов, мерцало на тяжелых серебряных подсвечниках. Широкая кровать, никоим образом не напоминающая походную койку, стояла как раз под окнами.
Сайлас опустил чемодан на пол:
— Месье желает, чтобы вы поднялись на мостик, как только распакуете вещи. — И, не сказав больше ни слова, вышел, закрыв за собой дверь.
Женевьева была слишком взволнована, чтобы заниматься своими вещами. Она никогда не плавала на таком большом корабле, хотя излазила вдоль и поперек остовы судов, строящихся на верфи у отца, внимательно прислушиваясь к разговорам кораблестроителей, так что навигационная терминология и конструкция судов были ей знакомы. Но сейчас ей, сбежавшей из монастыря и от всей своей прошлой жизни, предстояло отправиться под носом у всего новоорлеанского общества с капером (да каким!) в плавание, которое нанесет серьезный урон ничего не подозревающему отцу и доставит неслыханно огромное, бесстыдно запретное наслаждение ей самой. Взгляд на мгновение задержался на широкой кровати. Доминик сказал, что никогда не брал с собой в плавание женщин. Быть может, его слова означали, что он никогда не делил эту постель ни с кем другим? Эта мысль доставила Женевьеве явное удовлетворение.
Покинув каюту, она прошла по узкому коридору, поднялась по лесенке, выбралась на залитую солнцем палубу, отыскала ведущий на капитанский мостик трап именно там, где и ожидала, и, начав проворно взбираться по нему, услышала дробь подбираемых швартовых тросов, скрежет подъемного ворота и мерный топот ног. Матросы, взявшись за перекладины, крутили ворот. Кто-то затянул монотонную ритмичную песню, моментально подхваченную остальными, и Женевьева почувствовала небывалое ощущение свободы, словно птица, выпущенная из клетки и впервые вольно взмахнувшая крыльями.
Вдруг наверху послышался властный голос, отдававший приказы. Доминик стоял за спиной рулевого, заложив руки за спину, и, задрав голову, напряженно наблюдал, как большие белые паруса наполняются ветром. Он обводил взглядом изгибы береговой линии, оживленное движение судов на Миссисипи — ничто не ускользало от его взгляда. Он немедленно и безошибочно принимал решения. Это был совсем не тот Доминик, какого она видела в бальном зале или в спальне. Не безукоризненно одетый креольский джентльмен с циничными речами и вопросительно поднятой бровью, а моряк, пират, авантюрист за работой — в рубашке с короткими рукавами и бриджах; сильная, загорелая шея выступала из открытого ворота рубашки; густую копну волос цвета темного ореха трепал ветер.
Женевьева вдруг почувствовала себя здесь лишней, чуть ли не помехой успешному выполнению этой работы. Вместо того чтобы подойти к Доминику и засвидетельствовать свое прибытие, она, прислонившись к перилам палубы, стала наблюдать, как матросы на корме споро выполняют привычную работу. Капер продолжал прокладывать курс, и фрегат, маневрируя среди других судов и оставляя позади себя след бурлящей воды, уверенно двигался вниз по реке.
Город скрылся за излучиной, река стала шире, и в свежем ветре появился соленый морской привкус, что возвещало о приближении к заливу. Женевьева сняла вязаную шапочку и подставила ветру лицо, наслаждаясь тем, как он трепал ее пышные волосы, играл шелковистыми прядями.
— Ну как, нравится?
Весело рассмеявшись, она повернулась и увидела, что Доминик смотрит на нее сверху вниз — в его бирюзовых глазах плясали веселые огоньки. Женевьева энергично тряхнула головой.
— Отлично. — Он закурил маленькую сигару и, положив руку на перила за спиной Женевьевы, с удовольствием затянулся. — Если хочешь переодеться в свое платье, можешь это сделать. Я не хотел, чтобы кто-нибудь на пристани увидел, как на борт поднимается женщина, но здесь любопытных глаз нет. Женевьева решительно покачала головой:
— Мне нравится эта одежда. Сначала было непривычно, но теперь я чувствую себя в ней удивительно свободно. — И чтобы доказать это, проделала несколько па из матросского танца.
Рассмеявшись, Доминик поймал ее за растрепавшиеся волосы.
— Не давай им лезть тебе в глаза, — продолжая держать Женевьеву за полосы одной рукой, другой он сдернул с шеи шарф и, обвязав его вокруг непокорных блестящих локонов, собрал их в аккуратный узел. — Вот так-то лучше. — Но, окинув взглядом ее хрупкую фигурку, капер нахмурился:
— Ты должна надевать лифчик под рубашку, Женевьева.
Вспыхнув, она опустила глаза: под тонкой тканью безошибочно угадывались изящные женские округлости с твердыми сосками.
— Мне было так приятно чувствовать полную свободу от всех этих рубашек, пуговиц и кружев… — виновато сказала она.
— Но если ты намерена оставаться в этом костюме, нужно что-то надевать вниз, — не допускающим возражений Тоном объявил Доминик. — Во-первых, я не собираюсь выставлять напоказ то, что предназначено только для моих глаз. Во-вторых, твои прелести могут разлагающе подействовать на команду.
— Я не подумала об этом, — проговорила Женевьева снова извиняющимся тоном, еще не решив, что лучше: быть обвиненной в наивном простодушии или в намеренном распутстве.
— Тем лучше для тебя. — Его кривая усмешка не оставляла сомнений в том, что первое безоговорочно предпочтительнее. — Я все понимаю, но иди вниз и что-нибудь придумай.
Через минут десять она увидела Доминика на полуюте. Он разговаривал с Сайласом и боцманом. А вокруг шла обычная жизнь команды на плывущем корабле. Женевьева нашла на палубе укромный уголок с подветренной стороны и села прямо на пол, чтобы погреться на солнышке.
