Читаем без скачивания Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– Как жаль, что все это скоро облетит, – сказал я, когда мимо поплыли деревья. – Жаль, что осень всегда так плохо кончается.

– Будет зима, – сказал Голубь, – а потом снова. Жалко, мама этого уже не увидит, она очень любит сирень. Или любила? Я уже не понимаю, жива она еще или уже нет.

– Чуть не забыл! Знаешь, что она тебе велела сделать вчера ночью? Я что-то услышал или просто почувствовал и зашел к ней, а она считала, что я – это ты. Она сказала: «Когда ты будешь уходить, не забудь выдернуть телевизор из розетки». Я точно запомнил, было четко сказано, а ты что-нибудь понял?

– Нет, – сказал он, подумав. – Может быть, потом когда-нибудь пойму.

– А моя в Женеве, жива-здорова, – сказал я. – Ей только семьдесят, а отцу семьдесят три, и оба огурцом. Там воздух хороший, питание… Они меня молодыми родили. За границу холостых не брали, так что я появился, в общем, в порядке необходимости, для анкеты.

Опять эти трое пробирались мимо нас – теперь из ресторана, по дороге они падали и хватались в вагоне за все, что придется.

– Ляжьте проспитесь-то хоть до Москвы-то, – сочувственно сказал женский голос из соседнего купе, по-северному нажимая на «о».

– В любом случае тебе повезло, – сказал Голубь. – Нам всем повезло родиться. Я читал где-то, что человеческую яйцеклетку атакуют каждый раз сто миллионов сперматозоидов. А прорвался только один – и это я, представляешь?

– Да, жить хочется. Как хочется жить! Я, может, тоже перееду в Ярославль, там у вас как-то дышится легче, буду жить в гостинице, не все ли равно, где переводить. У вас есть же хорошая гостиница? Вот только курить там нельзя, придется на улицу бегать. Или вот: куплю себе «лексус», ведь «рено» я перед Тунисом продал, и вот, как снег ляжет, приеду женихаться к этой – кардио… кардиогра… Она еще разведена, она милая, мягкая.

– К Ларисе? Так она, знаешь, у нас еще с норовом.

– Ну, против «лексуса»-то она вряд ли устоит, как ты считаешь?..

Так и ехали мы с ним беспечно, пока у него в кармане не зазвонил телефон. Я тоже мельком увидел экран, там было написано: «Гоша».

– Алло! – сказал Голубь в трубку. – Привет. Ты где? – Хи что-то говорил ему в трубке. – Проехал поворот на Бологое?.. Хотел переночевать? Но я не в Ярославле, как обидно, что же делать!.. Мы с переводчиком, с Nicolas, едем сейчас к нему на дачу…

– Дай мне трубку. – Я протянул руку. – Я объясню дорогу, он тоже приедет к нам, там места хватит. Дай я объясню: когда он проедет Клин…

– Но там же… – начал Голубь, зажав трубку рукой, и в трубку: – Там сейчас Лиля со своим французом, я тебе говорил… Сейчас, постой, я включу громкую связь.

Поезд в это время замедлил ход и остановился на путях, хотя кругом был только лес и ничего боле. Голубь включил громкую связь и положил телефон на столик между нами.

– Значит, слушай, когда ты проедешь Клин… Алло… Ты слышишь? Алло!..

Но связь пропала – в трубке раздались гудки, и механический женский голос произнес: «Абонент недоступен».

– Он там едет черт знает где, – сказал Голубь. – Его вообще все время черт знает куда заносит. Если они встретятся с Лилей, да еще он выпьет, снова будет коррида…

– Вообще-то уже почти полгода прошло, – сказал я. – Можно уже и подвести какие-то итоги. Набери, может быть, уже появилась связь?

Но он был «недоступен». Поезд тронулся и набрал ход. За окном поплыли грязные многоэтажные дома, словно брошенные после войны эвакуированными, хотя с бельем, которое на их веревках развешали теперь уже победители, но тоже нерадостные, – это мы подъезжали к Александрову.

* * *

Лиля обещала встречать нас на черном «лендровере», который Анри купил, чтобы возить их на дачу, но номер она не сказала, а здесь, на станции, таких было, наверное, штук пять: эти черные джипы окружали платформу, как танки. Наконец я ее разглядел, она махала рукой от машины, и я еще издали заметил кольцо, блеснувшее у нее на пальце, – это было что-то новое, на скорой ни колец, ни браслетов она не носила.

– Это машина Анри, я боюсь ее оставлять: тут так ездят… – объяснила она, когда мы подошли. – Страшно рада вас видеть обоих, садитесь в машину.

Я сказал, что зам. главного врача полагается ехать спереди, а на самом деле так мне удобнее было ее разглядывать, когда она поворачивалась к нему, в профиль. Надо сказать, она выглядела великолепно, но что-то в ней теперь тоже было не так. Спина! Она больше не была такой прямой: то ли ямы на дороге заставляли ее горбиться за рулем, поглядывая еще и в навигатор и вбок на названия улиц, то ли давил быт – крыльев не было.

– Где это ты так загорела? Вроде бы в Тунис ездил я, а не ты. А там, на рекламе, у тебя цвет лица еще нежный…

– Специально маскируюсь, – сказала она, стараясь шутить. – А то меня уже и на улице узнают из-за «Барбарона», и в магазине… Анри для ужина все купил, есть даже Beaujolais nouveau прямо из Бургундии, но надо будет по дороге заехать еще в хозяйственный двор – купить пару книжных полок для Верочкиных учебников. Ты ведь не будешь возражать, если мы пока повесим их наверху? А твои книги мы не трогали, я только Чехова взяла почитать, но все поставлю на место… Да, еще кран для кухни, у меня записано. Анри нашел в интернете, но в магазине ему пока трудно объясниться, они по русскому сейчас с Верочкой в первом классе, а по французскому уже во втором…

– Смотри на дорогу, Лиля, тут ямы.

Я и сам стал смотреть по сторонам. Город, несмотря на солнечную осень, производил угрюмое впечатление. Нигде не было видно цветов, только новенькие вывески магазинов на старых, обшарпанных фасадах, машин было довольно много, сзади то и дело нервно гудели, но на тротуарах попадались навстречу все больше дети, почему-то глядевшие на нас.

– Какой странный город, – сказала Лиля. – Тут как будто что-то давит на плечи. Я здесь опять уже запуталась, где у них этот хозяйственный двор?

– Родина опричнины, – пояснил я. – Иван Грозный именно тут ее и замутил. С тех пор тут все так: ты думаешь, что это просто мент, а это сам Малюта Скуратов.

– Вот, приехали наконец! – сказала Лиля, сворачивая на переполненную стоянку. – Что они все сюда так ломанулись? Ага, вон тот, кажется, выезжает…

Здесь, на рынке, народу толклось битком –